Книга Не бойся меня, страница 86 – Дарина Стрельченко

Из гостиницы пришлось съехать: папина работа оплачивала проживание только первые полторы недели, а дальше командировочные снижались, и оставаться в гостинице выходило слишком дорого. Но Саша была только рада переехать в квартиру: наконец-то другой вид из окна, другой район, другие обои, возможность хоть что-нибудь приготовить самой… и надежда еще раз затеряться в огромном городе. «Фальшивая надежда», – шепнул внутренний голос. С некоторых пор ее внутренний голос звучал так, как звучали голосовые сообщения.

Она так и не рассказала папе ничего. Вся жизнь вывернулась наизнанку, Саша не совсем понимала, что происходит, и с задержкой воспринимала обращенные к ней слова. Хорошо, что с мамой они чаще переписывались, чем разговаривали, а вот папа… Саша изо всех сил старалась выглядеть нормальной, обычной, адекватной, когда он бывал дома. Это выжимало все силы. Когда он уходил, Саша падала на скрипучую низкую кровать и часами смотрела в потолок, изредка скашивая глаза на окно: теперь за ним не было ни домов, ни крыш, ни далекой реки. Бо́льшую часть обзора загораживала стена с облупившейся штукатуркой – на расстоянии чуть большем вытянутой руки. В стене темнело узкое окно. Иногда в нем загоралась лампа, очень похожая на свечу: высокий стержень, маленький огонек. Иногда чья-то рука начинала двигаться над лампой. В сумерках тень от руки поднималась и опускалась над свечой, огромная, как унылая и больная хищная птица.

Саша смотрела на свои ножи: их количество выросло до пяти, но самой ей не стало особо легче. Вопрос о том, что дальше, уже не мучил: что будет, то будет. А может быть, и не будет, если он наконец придет, толкнет дверь и войдет. И утащит, и съест, и сварит в котле, и поставит раком.

Она прочла и посмотрела столько всего, связанного с темами, о которых раньше даже задумываться казалось крамольным, что ее больше не смущали подобные фразы. Было чувство, что она объелась этим, и теперь только бесконечные картинки, бесконечные тошнотворные кадры мелькали под закрытыми веками. Он этого от нее хотел? Хотел, чтобы она вот так вот сошла с ума? Смирилась с мыслями, которые навязывали его письма?

Что со мной? Я ли это?

Ее пугали – и не пугали больше апатия и покорность. Ее заботило – и не заботило уже будущее. Иногда Саше казалось, что она лежит без движения, глядя на потолок и на тень чужой руки, века́ми, – покрываясь пылью, затихая, становясь мраморной или стеклянной. Но однажды вечером свеча за окном не зажглась, и вместо сероватых сумерек Саша увидела розовые отблески на стене. Выглянула в окно и обнаружила огромный закат – малиновые слоистые полосы, черничную оторочку у земли, золотую – высоко в небе. Это было так красиво, что на минуту она забыла обо всем и только смотрела на закат сквозь пыльные стекла. Потом соскочила с подоконника, схватила куртку, сунула ноги в кроссовки и, захлопнув дверь, побежала на улицу, надеясь догнать хотя бы краешек солнца.

…Только на крыльце Саша сообразила, что забыла ключи. Даже если бы она дождалась кого-то и попала обратно в подъезд, дверь квартиры все равно закрылась изнутри. Хорошо хоть телефон был в кармане.

Четверть часа спустя ей было уже не до заката. Дозвониться до папы не получалось – но такое бывало, когда он отправлялся на объект и мог вернуться чуть ли не под утро. Стараясь не впускать в себя панику, Саша отправила папе сообщение, написала маме, выбрала хостел, куда можно было дойти пешком, и торопливо зашагала по набережной замусоренного канала, в блеске догорающего заката на черной воде. Позже она много раз спрашивала себя, почему пошла в хостел. И отвечала: потому же, почему уехала сначала в Кавенецк, а потом в Питер. Потому же, почему ни разу не ответила ни на одно сообщение. Потому же, почему купила ножи и баллончик, не бросила учебу и работу, продолжала пытаться жить. Потому что не хотела признавать, что страх сильнее нее. Что он сильнее нее. Нет.