Книга Всё зло земное, страница 41 – Дарина Стрельченко

— Где тебя… так?

— Да, вишь, с Полу́чьем не поделили землицу. А всё с пустяка началось: купцов получных наши на торгу обманули, те своему князю пожаловалось, и пошло-поехало до большого побоища. Деревни пожгли, чащи заповедные. Отроков сколько полегло. Сестрицу мою в полон угнали…

Жарко стало, словно рядом костёр жгли; снова зарябили кресты, почему-то покорзилось: ворвались в избу мужики, схватили за косу девку, поволокли… Слеза скатилась по носу, упала в траву. Ратник безрукий заметил.

— Чего плачешь, царевич?

— Жалко, – выговорил Иван.

— А коли жалко, царевич, так смотри: как царём станешь, чтоб не бывать больше таким побоищам.

Что ему собираться было? Умылся, пригладил волосы, одёрнул кафтан. В воду в кадке взгляд бросил – из глубины словно матушка посмотрела:

— Тяжесть на душе не держи и невесту не обижай, Ванюша. Всё тебе будет, главное, пред собой, пред совестью чист останься.

Иван прижал ладонь ко лбу крепко-накрепко, прогоняя из головы туман да виденья. С тех пор как пустил стрелу заколдованную, как встретил лягушку эту – всюду мерещится колдовство. Не могут мёртвые из воды глядеть. Только подумал это – стукнули в дверь, да с такой силой, что светец^[99] на лавке подпрыгнул.

— Кто там рвётся? – крикнул Иван.

Сжал кулак, унимая дрожь. Подошёл к двери.

Сунулся в светёлку конюший младший, Алёшка: глазищи под смоляной копной любопытные, вытянулся в струнку.

— Можно ли?

Подождал, пока Иван кивнёт, вошёл. Подал белую рубаху расшитую, белый кафтан с золотыми шнурами, красные сапоги – ненадёванные, подковы что жар горят. Молвил:

— Матушка тебе прислала к пиру одежу праздничную.

— Давай сюда, – вздохнул Иван.

Вытянулся Алёшка, зарос. В прежние времена, до того как на болото уйти, Иван с ним добрую дружбу водил. Алёшка от дела не лытал, лошадей любил, сказкам досужим не верил. Вечерами Иван, бывало, и грамоте его учил, и пряники малиновые носил с поварни. А теперь – больше года прошло. Что Алёшка весь этот год делал?

— Ну, говори теперь, как без меня поживал?

— Да как поживал. – Алёшка пожал плечами, глянул осторожно. – Сам знаешь, на нашем веку никто, кроме колдунов да ратников, хорошо не живёт. А пока ты невесть где хаживал, весной рожь не завязалась, летом пшеницу градом побило, а осенью, сказывали, дождь из лягушек шёл, да я не видел: хворал. Многие нынче бусой лихорадкой перехворали. – Алёшка развёл руками, опустил голову. – На. Надевай.

Сунул Ивану сапоги. Спросил Иван:

— Матушка да сестрички твои как?

Расплылся Алёшка в улыбке:

— Да с тех пор, как снесли им ятрышник^[100], не болели больше.

— А сам чего? Книги-то читаешь? В писари ж собирался.

— Да какие там писари. – Вздохнул Алёшка по-взрослому, утёр нос. – Кто меня, чумазого, возьмёт? А конюший ещё и розог пропишет, коли прознает, что я языком чесал, вместо того чтоб лошадей чистить. Пойду я.

— Ну иди… Да заглядывай иногда хоть.

— Да уж загляну, – снова улыбнулся Алёшка. – А на могилки я ходил, будь спокоен. И на ту, и на другую, которая матушки твоей. Стёклышки оставлял, всё как ты велел.

— Спасибо тебе. – Тёплое, горькое поднялось в груди. Вынул Иван резан, хотел было дать, но Алёшка отскочил, брови нахмурил:

— Нет уж! Помню я, что в долгу у тебя до гроба. Не обижай платой!