Книга Всё зло земное, страница 38 – Дарина Стрельченко

— В чёрной избе только в такой показаться.

Иван раскинул перед ним рубаху, что дала Василиса, – и солнце прямо в окно глянуло, весна дохну́ла, зима улыбнулась.

— Такую рубаху только в праздник носить, – залюбовался Милонег. – Глянь-ка, голубка моя, красота какая, работа тонкая. Переливается, ровно нить волшебная!

Царица глянула на рубаху, кивнула. Подняла голову, посмотрела на Ивана. А тот уж и позабыл от батюшкиной похвалы лягушкино остережение: встретился с царицей глазами, и словно сердце кто взял в ледяные руки. Батюшка, заворожённый, ничего не заметил. А Гнева велела негромко:

— Передай невесте своей, что пир вечером царский. Там и свадебку сыграем.

* * *

Вернувшись в свои покои, села Гнева у окна, где, бывало, Драгомир со зрительной трубой сиживал, корабли рассматривал, идущие по Лозе, пока Ратибор лошадок плёл из рогоза. Села да вспомнила рубахи кривые с вышивкой путаной, невестками сработанные. Вспомнила хлеба чёрные, горькие да закалые, что Велимира с Белославой испекли. Ох и суженые сыновьям достались…

Мелькнула дума: чем с Ивановой стрелой ворожить, родным сыновьям помочь надо было. Беля-то, может, доброй женою станет: нравом кротка, лицом светла. Коли только Велимира наскакивать не будет, подбивать на кривые мысли. Сама-то хитра, а всё одно – глупа: за лягушкой повторить решила, надо же, что удумала!

Странно да горько видеть было, что сами уж по себе сыночки. В своих хоромах живут, свои дома ведут. Своё у них будущее, отдельное от неё. И всё же – как одних их бросить? Заныло, сжало в груди, как всякий раз было, когда думала: коли вернётся в Тень – придётся сыновей с Милонегом навек в прошлом оставить. Разве что единожды удастся свидеться перед самым концом ниточки Солонной… Навернулись слёзы, хоть не терпела царица слёз. Вспомнился деревянный Драгомиров конь; вспомнилось, как сбега́л маленький Ратибор в снежки играть во дворе. Как оба мальчишками пастилу любили: Драгомир – из ягод, Ратибор – из яблок. И на что досталась ему, красавцу писаному, ясноокому царю будущему, такая жена?

* * *

Сам не свой Иван воротился в светёлку.

— Чего не весел, Иван-царевич? Головушку отчего повесил? Али не люба царю рубаха, али обидел кто?

— Батюшке рубаха по душе пришлась, – ответил Иван, – да только устраивает он пир вечером. Там же, говорит, и свадебку сыграем. Да не сам говорит, а Гневиными устами. Я уж думал: вот хорошо, женюсь на лягушке, отвяжутся наконец! А теперь боюсь, как бы хуже не вышло, как бы совсем это батюшку не сгубило. Какая такая у нас с тобой свадьба будет? Мне-то всё равно, и тебе всё равно, а послы, да бояре, да власть пёстрая хохотать станут над царём, зубоскалить за такую невестку!

Лягушка смолкла, надулась. Потемнела. Наконец сказала раздумчиво:

— Не гневись, суженый мой. Пир только вечером, а до вечера мало ли что возможно. Не кручинься, Иван, спи спокойно. Не до того потом будет. А я готовиться стану. К вечеру проснёшься, умойся да ступай на пир. А как услышишь грохот, как зимобор молнией грянет, – так, значит, и я тотчас явлюсь. Скажешь всем: едет моя лягушонка в коробчо́нке. А дальше не твоя забота уж будет.

Стебель щекотал щёку. Кощей лежал, не двигаясь, на траве; ползла по руке мошка. Сверху нависал башнями дворец, от Звериной земли тянулись телеги, где-то завели песню девицы. На кожаный переплёт сел мотылёк. Кощей закрыл глаза.