Книга Всё зло земное, страница 42 – Дарина Стрельченко

Махнул рукой и был таков.

Иван оглядел присланное царицей, обнюхал, хотел было на двор выбросить, да раздумал: разгневается царица, Алёшке же и достанется. С тяжёлым сердцем облачился в праздничный кафтан. Надел сапоги, подпоясался. Не удержался, ещё раз бросил взгляд в кадку – спокойная, тихая вода стояла, – вышел вон.

* * *

К тому времени, как добрался до Красных палат, в сенях уж толклись гости, в щели сочилось золото, хмельной дух: вот-вот пир начнётся. Наконец распахнулись двери, и брызнули хмель и золото из палат, зазвенели сказки, затрещали бубны. Стольники^[101] в бархатных кафтанах поклонились царю-батюшке за высоким столом да принялись выносить на серебре гусей да яблоки, медвежьи лапы да персики солёные.

Ивана словно не замечал никто, пока он на место своё рядом с царём не сел. А как царь, осунувшийся, хмельной, глянул на него, как воскликнул: «Вот и сын мой старший явился!» – так и заиграл гусляр, вынесли лебедей на хрустальных блюдах, за ними – ковши с медами, кубки с винами, а там бояре да послы и плясать пошли.

Гусляр сказки затеял сказывать, былины баять. Иван со своего места слушал, да не всё разбирал: что-то про книгу Тенную, что-то про кожу золотую… Есть не хотелось; отщипнул Иван пряника, подождал, пока гости песню затянут, да скользнул незаметно в тень. Решил тут переждать – авось пронесёт, авось батюшка про него забудет. Сам себе не верил: как про лягушку забыть? Как про свадьбу забудешь?

— Иванушка! – крикнул Милонег, крепко уже захмелевший. – Сын мой любимый! Где невеста твоя? Пойди сюда!

Усмехнулся невесело Иван: делать нечего, придётся. Оправил кафтан, шагнул на свет. И так тут грохнуло в небе, такая молния заветвилась по облакам, что весь люд вздрогнул, протрезвел мигом.

— Не бойтесь, гости честные, это моя лягушонка в коробчонке едет! – крикнул Иван. Вздохнул и закрыл глаза.

Сулила лягушка тотчас после грохота явиться. Выходит, осталось у него одно мгновенье до распоследнего выбора. Одно дело амбары поджигать, песни петь да со стёклышками играться, другое совсем – когда взаправду уж обратной дороги не станет: слухов наплодят, батюшке поминать будут, да и Ратибору поди стыдной славы перепадёт от братца.

Дрогнул пол. Замер народ. Ударило с той стороны в могучие двери, посыпалась дубовая крошка, и ветер ворвался в палаты, пролетел по столам, погасил свечи да вновь зажёг – серебряными, зелёными звёздами. Разнёсся дух осенних садов, поздних сумерек. В вихре, в грохоте покатила к крыльцу колымага. Резвые скакуны выгнули шеи, забили копытами. Со звоном отворились двери, и дева в лазоревом платье встала на пороге. Ахнул народ. Дева приложила руку к сердцу, поклонилась Иванову отцу:

— Здрав будь, царь-батюшка!

Затем на все четыре стороны поклонилась:

— Хлеб да соль, гости дорогие!

Склонила голову, улыбнулась Ивану:

— Здравствуй, жених желанный.

Иван только и смог, что рот захлопнуть; иные бояре и с этим не сдюжили.

Дева оглядела замерший люд, повела соболиными бровями. Спросила с улыбкой:

— Что ж вы плясать бросили, гости дорогие?

Подошла к Ивану, подхватила под руки, закружила. Там, где ступала она, падали на цветные сукна смарагды. Там, куда глядела, – плыл запах весны озёрной. Те, кому улыбалась, отступали, заворожённые. А Иван, одурманенный, не слышал ни вздохов, ни завистливых пересудов, что, едва опомнившись, завели кумушки да невестки: