Книга Всё зло земное, страница 130 – Дарина Стрельченко

— Стреляй! – крикнул Кощей.

Иван мешкал. Вурдалак бился, давил лапами, сверкал Кощеев меч, Сердце-Камень в венце слепил глаза. Приблазнилось, что выросли у вурдалака крохотные рожки, что не вурдалак это вовсе, а олень…

«Ай люлень ты мой олень».

Мертвец встал лапами Кощею на грудь.

«Гузыней растёт!»

— Стреляй! Упустишь – прорвётся в Солонь!

Иван сцепил зубы. Рывком вытянул из колчана стрелу с красным пёрышком, наложил на тетиву. Век летела стрела и миг летела, и пока она летела, рычал вурдалак, хрипел Кощей, сцепились, слились в единое существо…

…Никому из Тени не убить было владыку Кощея, никому из Солони не проникнуть в Тень. Никто угадать не мог, что вместо заплутавшей Гневы попадёт в Тенные поля угрюмый Иван-царевич, Иван с огненной-родниковой колдовскою стрелой, схороненной в колчане. Никто угадать не мог, что такая стрела для Тенного владыки смерть несёт: ни старая Цыба, ни мёртвая Горя, ни сам Кощей, ни Василиса, что хитрей и мудрей батюшки уродилась.

Век летела стрела и миг летела. Зацепила вурдалака, мелькнула древком, пронзила стальной плащ и затихла в Кощеевом подреберье.

Никто из Солонных не должен попасть был в Тень, никто из Тенных не мог погубить владыку. Да только пришёл час – и он, вздохнув удивлённо, тая вместе со всем злом земным, шагнул на крайнюю тропку. А Иван стоял, опустив лук, опустив голову, слышал лишь:

Встретимся с тобою, Горенька, когда придёт срок. Как я тоскую по тебе, Горя. Простишь ли меня? Не простишь.

Иван дышал, и рассеивалась тьма. Влажный туман отступал, таял. Оставались серебряные, с чёрной искрой сумерки. Юркие травы обвивали Кощею рёбра, тёмная кровь вилась по земле тропкой в безвременье, уходила в небытие. Рассыпа́лся прахом стальной плащ.

Иван глядел на то, как Кощей исчезает, а с ним светлеет кругом, и глухо ухает лес, вырождая в себе чужое. Глядел и не верил глазам. Жемь под ногами шипела, но не горячей становилась, а ледяной. Покрывалась тончайшей коркой, а в неё вмерзали слабые Тенные цветы, долгие травы. Всю землю покрыла наледь, словно зима явилась среди лета, заморозила всё, мёртвую картину высекла по живому.

А под наледью, в травах, клубилась, кипела тьма – густая, смолистая. Сквозь лёд не достать ей было до Ивана, но отчего-то он знал: если только коснуться её хоть пальцем, хоть волоском, если только вдохнуть на мгновенье – не оторвать потом будет, не отмыть. Утянет.

И вспрыгнуть было не на что, и убежать некуда: от края до края стала ледяной земля, а подо льдом – травы, а в травах – тьма. И отражался в этой земной ночи узкий народившийся месяц. А потом тьма налилась багряным, пошли по застывшим хрустальным лепесткам красные кружева, полетели алые тени, и выступили бурые пятна.

«Кровь», – подумал Иван. Дурно стало и дико, и казалось, что нет больше на свете ни света, ни радости, ни добра. Чем дольше глядел Иван на мёртвые узоры, тем быстрей утекали силы, и вот уже не смог бы даже тетиву натянуть, если бы вурдалаки вернулись… Иван перевёл взгляд на Кощея, но владыки Тени не было уже в Тени: стальные искры гасли на ледяной глади, да лежал среди них почерневший закопчённый венец.