Книга Светлее дня, страница 53 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

— Куда ты клонишь?

Баламут протирает лицо ладонью. Зыбкие сумерки проникают сквозь щель между шторами и растекаются на полу серыми пятнами.

«Снова рассвет, выхода нет…»

— Бери её с собой. Найдёшь Витряника – позволь барышне выпустить силу. Сам-то не одолеешь, давай начистоту.

— Погоди-ка. Ты уверен, что это Витряник?

— Чем, по-твоему, я занимался всю ночь? Ритуалами непотребными, у-у, – он изображает завывания призраков. – Мёртвые всё знают, всё ведают. Послали тебя к мосту у Малой Садовой. Там, говорят, счастье найдёшь. Коли жизнь не потеряешь.

— Один пойду.

— Дурень, язви тебя в душу. Лучше одна скрипачка, чем весь город – три сотни тысяч, только подумай!

— Хватит! – Он в сердцах пинает тележку, и та отъезжает, ударяясь о стену. Покойник шипит: на него с полки опрокидываются книги и горшок с кактусом. – Она мне доверилась, а я, значит, так?

— Они не могут по-другому! Ну, не сегодня, так завтра твоя мученица на костёр пойдёт – легче станет? Рано или поздно суть прорвётся.

— Не по моей вине.

В прихожей что-то дзынькает – тихо по сравнению с погромом, учинённым в спальне. В наступившей тишине пляшут пылинки.

— Ива?

Как много она слышала?

Баламут спешит к двери, чтобы вернуть, отговорить, удержать от глупостей.

— Упорхнула твоя пташка.

Ни футляра, ни туфель у порога нет.

* * *

По радио объявляют штормовое предупреждение: усиление ветра до тридцати метров в секунду. Баламут снимает наушники и прячет в карман. Улицы пусты: семь часов утра, выходной день – Ксержин не вымер, но затаился в предчувствии беды. Птицы молчат, дороги опустели. На дверях магазинов – таблички «закрыто».

Он идёт вдоль канала, заслонившись рукой от пыли. С асфальта взлетает мусор: бумага и полиэтилен кружатся в миниатюрных смерчах. Буря разрастается. Когда впереди показывается мост, Баламут уже с трудом переставляет ноги. Берёзы клонит к земле, тополя ломаются с треском. Жестяные крыши ларьков вырывает с мясом, и бесконечный крик автомобильных сирен возвращает его во вчерашний день: Баламуту кажется, что он оглох.

Только воля толкает вперёд: пускай в нём мало родовой силы, зато упрямства достаточно. Сжимая вырезанный из белой ивы оберег, он смыкает перед собой кокон, и обломки проносятся мимо.

Надолго удачи не хватит.

Он спускается по низким ступеням, ведущим под мост. Малая Садовая улица и набережная Октября остаются позади. Гул и свист стихают; здесь слишком спокойно, словно невидимый заслон отсекает ураган.

— Здравствуй.

Витряник сидит на коряге, выброшенной на галечный берег течением Ксержинки. Ствол высох и побелел, вокруг лежат ошмётки водорослей.

Он чем-то похож на эту корягу: ничем не примечательный мужик в тёмных джинсах и ветровке, среднего роста, узкоплечий, но какой-то скособоченный, половинчатый. Глядя на Баламута, косит одним глазом, улыбается левым уголком рта.

— Я тебя ждал.

— Чтобы поговорить по душам?

— Именно так. – Он разводит руками. – Ты ведь не оставишь меня в покое, хотя вместе мы могли бы горы свернуть. Жаль, ты выбрал путь отца вместо того, чтобы идти стихией матери.

— Госпожа Луиза нашептала? – Баламут медленно, по-кошачьи, движется вдоль берега, пытаясь нащупать, где лежит граница заслона. – Она тебе для чего? Скучно сеять хаос в одиночку?

Половинчатая улыбка становится шире.