Книга Светлее дня, страница 51 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Иве предстоит многое узнать. И прежде всего то, что она из рода сиринов.

* * *

Он пьёт обжигающее варево неспешно, по глотку, с трудом подавляя тошноту. Если раньше под кожей тлели сухие угли, то сейчас по жилам несётся жидкая лава. Клин клином вышибают, так? Ведогон в этом спец. Не рецепты у него, а сокровища: перед тем как выздороветь, жить расхочешь трижды – как в сказке. Сначала мёртвая вода, затем живая.

Сам покойник хорохорится: борода торчком, глаза пылают энтузиазмом – даже подёрнутый бельмом левый. В кои-то веки нашёл благодарную собеседницу! Вернее, слушательницу: Ива задумчиво прихлёбывает чай – обычный, с ромашкой и мятой – и глядит не на старика, расписывающего прелести договора и посмертия, а на него, Баламута. Так внимательно, что от взгляда становится ещё жарче, хотя казалось бы…

Утирая пот полотенцем, он откидывается назад, затылком прижимаясь к холодной стене. Дышит размеренно и глубоко, пережидая приступ дурноты.

Ведогон меж тем рассказывает про свой «переезд» в квартиру на Речном бульваре. Про сделку опускает подробности, уже хорошо. Баламут помнит, как тащил его на себе с кладбища – в мешке, завязанном наглухо. Шестнадцатилетнему пацану, оставшемуся сиротой, та ночь показалась бесконечной: врезалась в память клеймом.

— Вы, значит, лет двадцать уже… – Ива подыскивает слова.

— Живём душа в душу? Почитай что так. Фарфоровую свадебку можно праздновать, – усмехается старый хрыч.

— Нет, я про ваше… состояние. – Ива даже не улыбается, продолжает смотреть пристально и сосредоточенно, словно вбирая в себя не только цвета и запахи, но кухню целиком – до каждого миллиметра скатерти, до частых ударов сердца Баламута.

— А, это, – Ведогон отмахивается, – не худшее, что может случиться, поверь.

Утешил девчонку, молодец.

Спохватившись, он начинает рассказывать про бабу Зину. Ива делится историей про подругу Анюту и её младшего брата Алёшку. В словах звенит неподдельная тревога.

В её голосе – чистейшем источнике – скрывается гораздо большее.

Баламут с покойником обмениваются взглядами. Старик едва заметно кивает.

— Ну что, попустило?

— Не совсем, – он разлепляет спёкшиеся губы.

— Ты уж напрягись. Тут всем интересно, куда «компас» привёл.

Баламут отрывисто, без подробностей говорит про Луизу. Про ошибку, которую сам же допустил.

— Не ведьма, значит, – подытоживает Ведогон, – и не в одиночку устроила нам засуху, наградив язвой, «коростою и чесоткою, от которых мы не возможем исцелиться»^[1]. В старину таких трясавок ветром носило.

— Думаешь, стихийник?

— Тут думать нечего, эта пыльная зараза слишком сильна, в руки не дастся, если только… – Он недвусмысленно косит глазом на Иву.

— Что? – Она, встрепенувшись, отставляет чашку. Перестаёт качаться на краю табуретки, как птичка на насесте. – Я могу чем-то помочь? Раз не заразилась, это что-то вроде… иммунитета, да?

— Угум. Как с гуся вода течёт, так и порча не пристанет к сирин.

— Не гони коней, – осаживает Баламут. – Надо подумать. До завтра.

— Что-то ты побелел, хозяин. Видать, травки подействовали. – И не понять, чего больше в голосе: то ли гордости за варево, то ли злорадства.

На смену жару приходит холод, будто из ушата водой окатывают. Баламут, держась за стену, спешит прочь из кухни. Ива провожает его сочувственным взглядом.