Книга Светлее дня, страница 50 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

После многих экспериментов – не только музыкальных – группа распалась. На память осталась мишура: нарисованные вручную афиши в ящике стола, бас-гитара и футболки с логотипом: яростная крыса в королевском венце, перекусывающая барабанные палочки. Баламут лично приложил к нему руку.

С парой ребят он держал связь до сих пор. Встречались по праздникам в рок-баре «Цеппелин», пропускали по пинте. Валет и Лютый купили небольшую студию, Баламут несколько раз помогал им со сведением. В остальное время был фрилансером: писал треки на заказ – в основном для игр и авторского кино.

Про Графа старались лишний раз не вспоминать. Хотя Баламут каждый год ездил на могилу в конце сентября. «Ты меня сильно подвёл, Миха…»

Он многих подводил. Тем, что не мог спасти вовремя. Зачаток дара, доставшийся от отца, был всё равно что рудимент – фальшивка, изо всех сил пытавшаяся стать подлинником.

* * *

— Едрить твою в душу! – Ведогон всплёскивает руками. Из-за двери спальни доносится «…пусть это будет дьявольским зноем, зноем, сжигающим всё». – Неужели девку привёл? Первый раз за последние… сколько там? Год? Два? – Что-то в лице Баламута заставляет покойника заткнуться. – Кхм. Проходите, барышня.

— Спасибо. – Ива прилипает лопатками к стене и, кажется, забывает дышать: футляр прижат к груди, словно рыцарский щит.

— Не бойся, – говорит Баламут. – Он у нас шутник. Туфли у порога оставь.

Он скидывает куртку и обращается уже к старику:

— Во-первых, не девка, а Ива. Во-вторых, она меня спасла, так что прояви уважение. Ива, это Ведогон, – представляет он. Пошатываясь, хватается за дверной косяк. – В-третьих, сделай музыку тише или выключи к чертям.

Голос Ивы – единственное, что он хочет слышать. Но девчонка молчит, во все глаза разглядывая безногого покойника на тележке. Всё понятно, зрелище не из приятных. Труп, конечно, не разлагается и не выглядит как истлевший скелет, но цвет лица у него, мягко говоря, нездоровый.

— Что ж, барышня, – он изображает подобострастного лакея и отъезжает в сторону, закрывая дверь в спальню, откуда гремят гитарные риффы, – милости прошу… Сейчас чаёк поставлю.

Он подталкивает Баламута в спину.

— А тебе, видать, чего покрепче заварить? Кто так приложил-то, болезного? Будто с вертухи в щи, только пагубой. Выкладывай.

— Всё по порядку, – хрипит Баламут.

От осознания, что добрался домой, и без того ватное тело расслабляется: хочется добрести до кровати, упасть и не шевелиться. Вместо этого Баламут оборачивается к Иве:

— Поставь футляр. Никуда твоя скрипка не денется. Никто тебя не тронет. Я клятву дал. Ведогон – помощник, он не обидит.

— Ну спасибо, добренький хозяин! – крякает покойник из кухни. – В настой от лихорадки тебе сенну сыпану, будешь знать!

— Шутит так, – одними губами произносит Баламут. Протягивает руку, но на сей раз не касается тонкого запястья. – Идём.

Она неловко разувается и заправляет за ухо выпавшую прядь. Все её движения, птичьи повадки, наклон головы – красноречивее слов.

— Если вы колдун… – Ива морщится, словно пробуя слово на вкус, – или как правильно сказать?

— Вещун.

Болотник он.

— Почему себя не вылечите? – заканчивает она вопрос. – И других.

Баламут выдыхает сквозь зубы. Внутренности скручивает от боли, пот выступает на висках.