Книга Светлее дня, страница 119 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

— Где это видано, чтобы комнат было больше, чем пальцев на лапах? Как пересчитать мракобесие такое? Как учёт вести? И всё хламом забито, а важного нет: ни сундука, ни печи…

Он почесал свою мохнатую шевелюру и горько вздохнул.

— Свалилась же беда на мои седины! Эх, лес дремучий! А я не леший какой-то, а домовой порядочный.

— А чем тебе лешие не угодили, подтапочник несчастный?! – проскрипел знакомый голос из незнакомого предмета.

От испуга Сдобыш стал невидимым. Из колонки, гремя оторванной решёткой, выбрался Лесовичок.

— Нет, и это не дупло, – проскрипел старик.

— Совсем с ума спятил? Какое дупло? Поди не в лесу! – возмутился Сдобыш.

— Где ты? – закрутил головой Лесовичок. – Сам только что стенал: «лес дремучий».

Сдобыш стал видимым и упёр руки в боки.

— Это я метафторично выразился для красоты слова. Единственный по-настоящему дремучий здесь – это ты! Ползи в свой лес, там тебе и дупла, там тебе и пни! Какого чёрта ты вообще в избу полез?!

— Какого-какого! – передразнил домового Лесовичок. – Такого же, что и ты!

— Моя изба полвека бесхозной стояла, и ту снесли, вот я сюда и подался.

— Не взяли тебя с собой прежние хозяева?

В голосе лешего прозвучали жалость и понимание.

— Не взяли. Не твоё дело! – насупился Сдобыш, который не любил, когда его жалеют. – Тебе-то что? Вон за окном – лес!

— Лес, – вздохнул леший, – да не тот. Там молодёжь разошлась, своё у них… А мой участок выкорчевали. Я было к сыну подался, но невестка кикимора та ещё… – старик махнул ветвистой лапой. – В общем, я и здесь как-нибудь… Найти бы дупло…

— Значит, не один я бездомный. Не один. Это славно, – прошуршал неизвестно откуда взявшийся полевик.

— И ты, Поле?! – хором воскликнули леший и домовой.

А последний ещё пробормотал, что комнат, может, и не много вовсе, если всякие-любые сюда сползаться будут.

— И я, – мирно прошуршал полевик. – Поле и так давно одичало… Сколько лет не видало ни плуга, ни пшена, ни косарей… Даже адские человеческие машины давно покинули полечко моё ненаглядное. Стало – непойми что: не поле, не лес, не луг… Полудница, любовь моя, завяла там, как сорванный мак… А теперь и вовсе худо – не стало полечка, всё мёртвым камнем покрыто. Все мы маки – сорванные, вырванные с корнем… – полевик всхлипнул.

— Не надо здесь сырость разводить! Это моё дело – воду лить! – вмешался Бульк, водяной.

— Сырости тут не хватало! – возмутился Сдобыш. – Дом, конечно, неправильный, но в болото я его превратить не дам. Шевели своими перепончатыми лапами и возвращайся в пруд, тут и так тесно.

— Недобрый ты, Сдобыш. Нехорошо так. Тут такая беда – нет у меня пруда. Высушили. Там, где царили вода и камыш – нынче шиш. На месте пруда какой-то гад построил зимний сад.

— Зачем? – спросил Лесовичок.

— А вот это всё – зачем?! – развёл лапами домовой, обводя взглядом огромную комнату.

— Да разве людей поймёшь? – вздохнул полевик.

— Людское понятно только людям, а вот что мы-то делать будем? – спросил Бульк.

Все посмотрели на Сдобыша. Конечно, по возрасту он им был ровня, и особой дружбы с ворчуном никто не водил, да и в доме он ещё не обжился, а всё же, раз собрались под крышей, то домовому хозяином быть. Сдобыш приосанился и важно зашагал на своих коротеньких ножках туда и сюда.

— Значит так, – решил он после некоторых раздумий, – конечно, я мог бы выгнать вас ко всем чертям…