Книга Светлее дня, страница 104 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

И тем не менее.

Я знал, что это она, даже не поднимая головы, – по одной лёгкой поступи её маленьких ног.

— Вон отсюда, – пробормотал я.

Всю ночь меня преследовали кошмары: зловещие силуэты в лунном свете, тень – искажённое непропорциональное отражение: злобный маленький карлик, в одночасье утративший всё человеческое по человеческой прихоти. Кровь на моих сапогах. Мертвенно-бледное лицо с посиневшими губами; проломленное темя.

Моё горло сжалось.

— Вон отсюда! – повторил я громче.

Но она не ушла. Она села на край стола и медленно, почти нежно провела рукой по моей голове, цепляясь за колтуны спутанных кудрей. Как мать гладит по голове ребёнка. Как сестра гладит по голове брата. Как жена гладит по голове мужа. Как никто никогда не гладил меня.

— Там висит, – просипел я, – «Закрыто».

— Но дверь не заперта, – прошептала она. – Почему?

Как я мог объяснить ей, что я – сплошное противоречие? Что я ненавижу людей и люблю их? Что я хочу помнить и мечтаю забыть? Что я жажду одиночества, но страшусь отрезать себя от мира и остаться наедине с собой? Что радуга рождается на перепутье солнца и дождя?

И я сдался. Я поднял голову и посмотрел в её огромные серые глаза. И не увидел там ничего нового – только отражение моей собственной искалеченной души: страдающей, безысходно увядающей, безнадёжно жаждущей. Жаждущей найти того, кто поймёт. Жаждущей покоя.

— Если бы у тебя было три желания, – спросил я хрипло, – что бы ты загадала?

Она моргнула.

— Найти любимого, жить с ним долго и счастливо и умереть в один день.

И умереть в один день. Почему третьи желания у людей – всегда такие нездоровые?

* * *

Я потчевал её чаем с бренди, пока она потчевала меня трагичной историей своей жизни. Мать умерла от лихорадки, когда она только училась ходить. Отец женился на бессердечной стерве, а потом ушёл в море и не вернулся. Мачеха дерёт с неё семь шкур. Сводные сёстры издеваются как могут. Она живёт на чердаке, и её единственные друзья – тощие белые мыши, ворующие зерно с кухни. Я напомнил себе, что это лишь одна из сотен тысяч драм в этом мире.

Я рассказал ей историю своей жизни – в последние два месяца. Рассказывать тут особо нечего: я работаю и я пью. Обычная жизнь обычного горожанина. Ну а то, что было до… Какое теперь это имеет значение?

Моё правило: не драматизируй.

— Зачем же ты столько пьёшь? – спросила она. Её щёки раскраснелись, прядь волос выбилась из-за уха. Даже уродливый синяк на щеке не так бросался в глаза. Впервые за всё время нашего знакомства она выглядела живой.

— Разве нужна причина? – я ушёл от ответа. Крякнув, потянулся за бутылкой, чтобы плеснуть себе ещё.

— И это не беспокоит твоих клиентов?

Я рыгнул.

— Нет. Им плевать.

И это правда. Людям плевать, пока ты делаешь свою работу. Людям плевать, пока ты делаешь то, чего они хотят. Им плевать, что будет с тобой потом.

В этот раз, когда я провожал её до двери, она замялась, будто не хотела уходить. Затем произнесла, словно извиняясь:

— Уже поздно. Мне попадёт дома. Мачеха уже заметила, что её поручения в городе занимают у меня слишком много времени.

Я пожал плечами. Если мне нужна компания, её составляют бутылки из буфета. Лёгкое забытьё.

* * *

Она пришла на следующий день, и на следующий. К ней было легко привыкнуть, как к кошке, прибегающей погреться на твоём крыльце. Она смотрела, как я работаю: прилаживаю каблуки, чиню сбитые подошвы, выкраиваю ткань и пришиваю пряжки. Она пела мне песни и делилась мечтами: о великолепной свадьбе, о новой жизни, где не будет шпыняющих сестёр и жестокой мачехи, где не будет вонючих половых тряпок и смозоленных ног, где ждёт только любовь и свобода.