Книга Год Горгиппии, страница 78 – Софа Вернер

Теперь же, со слов Атхенайи: «Мы должны воззвать к Богам напрямую, чтобы они взглянули на наше единство; и нет ничего лучше, чем воспользоваться Большим Древним Факелом, найденным скифами… сделать его маленькие копии… и раздать каждому участнику… а потом избранная атлетка, дождавшись божественного огня, передаст его другим… и так вспыхнет олимпийское пламя для всех…» Им словно недостаточно той милости, которую Солнце уже являет. Они хотят большего и готовы, наверное, как древние люди, пожертвовать собой, лишь бы на них обратили свои вечные взоры правители мира. Я не то чтобы внимательно слушал деканшу, мог и не понять своей глупой головой всех особенностей нового отбора. Но немой отчаянный вопрос бился в голове: почему вы забыли, что я был чемпионом и что я всё ещё здесь? Почему?

Атхенайя гордо демонстрирует мне план расстановки атлетов для церемонии, но я скорее настроен критиковать, а не поддерживать. Бывает такое настроение, когда не нравится даже любимая похлёбка из бобов – то слишком солёная, то недостаточно. Атхенайя сидит за столом, я над ней нависаю.

— Какие-то фаллические символы. Я не против, но это старомодно, – сварливо говорю я, притворяясь Парфелиусом.

— Ира, не мешай мне. – Она откликается, тоже недовольная, её не радуют мои фальшивые улыбки и издёвки. – Нужно позволить Солнцу сделать выбор так, как он привык выбирать с нашими предками. Возможно, мы прежде всё делали неверно…

— Он уже выбрал себе любимицу, нет смысла рисовать вот это всё и планировать… – Я маюсь, как надоедливый ребёнок родителей, застрявших в торговых рядах. Дёргаю Атхенайю за голубую накидку, а она раздражённо от меня отмахивается: занята планированием очерёдности действий на дощечках – кому, когда, куда двигаться на церемонии. – Притом такую особенную, что и спортивную, и детородную, и охотницу – ну точно республиканская героиня. Образец. А почему на тебя вообще спихнули организацию церемонии?

— Потому что факультет искусств всегда крайний. А я – его лицо.

— Зато самое красивое, – умасливаю я и сочувственно тычу пальцем в её наброски по свежей глине, порчу их, как кошка порой портит эскизы Лазаря. Эти дощечки войдут в историю, поэтому она не просто тонко царапает на них, а буквально высекает новую историю для потомков. – Теперь и я свой след в истории оставлю.

Она, может, и хотела бы от раздражения ткнуть меня лицом в твёрдое сиденье скамьи, но не показала этого. Вдруг, после её минутного молчания, я сознаю, что Атхенайя плачет. Люди редко плачут, чаще потеют. Чтобы и правда заплакать, нужно долго-долго смотреть на солнце, пока не защиплет в носу; но тогда ты проплачешься и ослепнешь от сухости в глазах – даже внутри наших тел вода ценна, и её нужно беречь. Обычно так укоряли нас матери в детстве.

Я-то боюсь ослепнуть до сих пор, а вот Атхенайя легко тратит драгоценную влагу. Она, кажется, сильно устала от Игр, хотя они ещё не начались. Хоть Найя и молчит, но меня в минуты волнения, как всегда, не заткнёшь. Я редко за кого-то переживал прежде, а в последнее время прямо раскис: то за подопечных волнуюсь, то вот за бывшую свою родственную душу.

— Знаешь, я тоже завидую, – решаюсь сказать негромко.

— Кому?

— Ксанфе и Шамсии. И всем людям на самом деле. Особенно двуногим. Иногда кто-то имеет то, чего мне иметь не суждено. Даже ты. Даже у тебя две ноги. – Я говорю это весело. – Не думала о том, что у тебя есть то, чего у других нет? Может, то, что тебе повезло родиться в семье верховного колхидского кузнеца? Или то, что твой прапрадед сковал Солнечные врата, через которые каждую ночь спускается Солнце?