Книга Год Горгиппии, страница 75 – Софа Вернер

Близкая к тому, чтобы сдаться, я всем (и прежде всего себе) назло снова забираюсь на позицию и делаю первый шаг по бревну. Дохожу до конца и не падаю – но никто не кричит мне, не аплодирует и не свистит. Желая такого внимания, я прохожу и обратно – от конца к началу, – и вновь ничего. Тогда я отряхиваю дрожащие руки и ноги от песка, сажусь на бревно, как на скамью, и, плотно зажав его между бёдер и икр, падаю спиной вниз, игнорируя болезненный спазм мышц живота. Грубая по бокам древесина колет кожу, но я остаюсь висеть так, вниз головой, и не раскачиваюсь.

Пусть моё мастерство будет выражено в таких незначительных деталях. Прыгаю ли я выше прочих, бегаю ли быстрее всех? Нет. Но в таком положении я замираю – и мир кругом меня тоже должен. Представляю, как поражённо охнут трибуны, когда я покажу несколько подобных падений, ага.

Подняться тяжелее. Я пытаюсь – но слишком слаба и неопытна, чтобы у меня получилось снова сесть и только потом спрыгнуть с бревна. Никто не кидается мне на помощь, хоть и наблюдают – наверняка же уставились! – за моими попытками. Стараясь не паниковать, я осторожно раскачиваюсь и снова делаю рывок вверх – безуспешный. Новый спазм в теле вынуждает застонать, но ноги цепляются за бревно сильнее прежнего. Слишком тяжело.

Моё тело так и не стало атлетичным. Даже готовясь к Играм, я пропускала утренние разминки, не участвовала в общих занятиях и теперь жалею об этом (и о каждом куске лепёшек с мёдом). Не знаю, могла ли я за малое отведённое мне время стать равной Богам или Ираиду, но уж сильнее я стала бы точно. Мне остаётся подражать тому, как, я видела, занимается Ираид, – но лицо моё краснеет не от попыток вспомнить, как двигались его конечности, а оттого, что я повисла вниз головой и мой разум отказывается ясно мыслить.

Я обхватываю себя под грудью, подбирая и обнимая её тяжесть; напрягаю спину и медленно, без резкости, сгибаюсь в пояснице. Держусь так недолго, но успеваю ухватиться рукой за бревно и выдыхаю, ощущая ломоту в каждом изгибе и изломе своего тела. Живот болезненно скручивает, плоть собирается в складки, свободной рукой я впиваюсь в своё тело, ощущая мутное бессилие, – и всё же мышцы мои тянут меня, держат пальцы и справляются с напряжением в ногах. Под кожей расползается немота; как внутренний ожог – боль, возможно, схожая с тем, что они называют вспышкой. Может, я давно больна и заразна?

Глупость. Мне-то эта болезнь безразлична, Солнце не действует на меня так, как на прочих. Потому выжившую Шамсию я не воспринимаю героиней всерьёз: может, она всего лишь такая же, как и я, – устойчивая. И готова поклясться под Солнцем; если она окажется второй Его наследницей, я сожгу её сама, как сожгли друг друга в равном бою Его Первые Дочери – Заря и Заката, уступившие место вздорным Восходу и Исходу, полубожкам-самодурам, постоянно терзающим друг друга над горизонтом – оттого небо и мечется, то темнеет раньше, то светлеет позже… Мы, дети Солнца, обречены на соперничество. Может, Отцу потому и нравились эти торжественные истязания, когда натёртые маслом загорелые мужчины и женщины наступают друг другу на глотки?

Делаю резкий вдох среди беспорядочных мыслей; они отвлекли меня от вороха сомнений, и тело отдельно от разума вытаскивает себя из трудного положения. Мышцы реагируют быстрее забитой легендами головы.