Книга Год Горгиппии, страница 77 – Софа Вернер

— Знаешь, – говорит он негромко, полностью отвлекаясь от учеников, которые так или иначе взывают к нему. На мгновение он становится только моим, и мне это даже приятно. Неужто нарочно тешит моё самолюбие? – Думаю, ты готова.

— Состязаться? – удивляюсь я. Он переборщил со своей лестью. – Я некоторых правил даже не знаю.

— Узнаешь. Думаю, ты готова их узнать. Сегодня ты заявила о себе.

— Не понимаю, – хмурюсь я.

— Ты заявила о себе прилюдно; почти упала, но поднялась. Такое не многим по плечу, – объясняет мне он. Я лишь задумчиво качаю головой. – Я в своё время приставил клинок к горлу старшему брату.

— Самому Парфелиусу? – студенты снова встревают в наш разговор, и Ираид улыбается, как аварский ритуальный баран.

— Путеводный, и всё равно… – я стараюсь говорить бодро, но всё одно выходит голодно и тоскливо. – Падение с бревна ничего не стоит. Золото моего отца – вот моё право на победу. Только и всего.

За столом все резко замолкают. Атхенайя мельком упоминала ряд испытаний, которые стоят на пути у будущих студентов Института, – когда говорила, что Шамсии они не по плечу. Все присутствующие их выдержали, я же, хоть ничьё место и не занимаю, всё равно ни за что не сражалась. Ничего не доказывала. И они это знают – только предпочитают обсуждать за спиной, а уж она-то у меня до противного широкая, а кожа толстая, как броня.

Ираид игнорирует мои слова, словно они в нём что-то задели. Свою трапезу он тоже отодвигает. Студенты между тем постепенно возобновляют разговоры и заглушают недолгую тишину. Вдруг он говорит мне с натянутой улыбкой:

— Мне твоя голодовка не по душе, так ты теряешь силы. Хорошенько подкрепись сегодня и выспись. Луна убывает наконец. И с Восходом начнётся подготовка к церемонии, церемония и, – он вздыхает, – наконец-то сами Игры.

«Мне не хочется Восхода», – думаю я про себя. Каждый мой синяк должен ныть в честь пробуждения молодой неопытной Зари; каждый выпад Шамсии и её копья должен быть посвящён опытной Закате. Кто-то начинает, кто-то заканчивает. Нас будто всегда должно быть двое, в одиночку я могу не справиться. Вот бы Игры были командными состязаниями, а не гонкой.

ИРАИД

Факультет искусств Института, ячейка деканши и лекционные залы

«Церемония» – древнее слово, и вряд ли оно означало стоять на стадионе в кругу, ожидая луча Солнца в грудь, облачённую в отражающие щитки. Политическая братия синдов настаивает на старых пыльных церемониях, но я не вижу в этом никакого смысла. Стоять с факелами и ждать самовозгорания – ну глупость!

В моё время Солнце выбирал легче – озарял своим светом через плотную ткань, натянутую над головой, макушку своего чемпиона. Его ладонь по-отечески проникала сквозь нити, и на моих кудрях, увенчанных золотом, благодатно сияли божественные лучи. Так меня заверяли те, кто смотрел со стороны и болел за меня.

Избранность – вот в чём я разбираюсь. Но Атхенайя упрямо богохульничает мне назло, мол, если ткань натянуть, она прольёт свет на любого. Мол, это лженаука. Мол, я был единственным вариантом, и этот выбор без выбора Солнце делал не глядя. Мол, поэтому меня ставили повыше, чем всех остальных.

И вот где правда: я исправно ходил к храму своего покровителя, вымытому из древнего песка, совершал ритуалы как победитель и отчаянно молился, чтобы Боги даровали нам ещё пять долгих оборотов без расширения пустошей. А после пожары на границе не уносили жизни отважных её хранителей, а лжеучёные могли восстановить сад – не говоря уже о том, что горные плантации винограда Боги щадили тоже. Я успокаивал властителей той ложью, в которой убеждал сам себя. «Солнце ответил на наши молитвы, – говорил я с гордостью, валясь с ног от усталости. – И Он благодарит нас за прекрасные Олимпийские игры». Так говорили и победители до меня; отец учил мастерству подобного отчёта.