Книга Никому не говори, страница 55 – Марина Зимняя

Желудок требует ужин, но вместо того, чтобы пойти на кухню и нормально поесть, я сижу на старом деревянном стуле, подтянув колени к груди и грызу соленую соломку, завалявшуюся в моем рюкзаке еще, наверное, с весны.

Бабушка дважды звала меня пообедать. Мама давно вернулась и гремит на кухне кастрюлями. Теперь она все время, что-то готовит. Вероятно, пытается быть полезной. Вот только есть ее стряпню некому. А если учесть то, что ее кулинарные шедевры с каждым днем становятся все менее съедобными, бабушке в пору заводить поросенка.

Некогда хрустящий крекер, стал совсем дубовым, но я упорно не хочу подниматься с места. Яркая вспышка света под навесом соседского двора, заставляет мое тело дернуться, как от удара тока. Я подаюсь вперед и отодвигаю штору на несколько сантиметров в сторону. Одновременно с этим гашу лампу. До слуха доносится лай собаки и бряцание металла об бетон. Этот звук заставляет меня подскочить с места. Колики пробегают по телу от ног, до самой макушки. Я слишком долго сидела в неудобной, неподвижной позе, теперь кажется, что у меня отнимаются ноги.

Концентрирую слух на бряцание металла, подмечая тихий жалобный скулеж.

Его что, посадили на цепь?

Дергаю штору в сторону, полностью открывая окно. Мое внимание словно раздваивается: одно ухо слушает, как мама жалуется на меня бабушке, другое, как жалобно поскуливает Том. Открываю окно, перевешиваясь через подоконник. Мне ни черта не видно. Да и звуки затихли. Пес замолк. Сейчас слышно только кваканье лягушки из канавы, пролегающей вдоль дороги.

Первый порыв выбраться во двор через окно, гасит боль, простреливающая ребра. Надеюсь они не сломали мне их. Эта боль возвращает меня на полдня назад. В голове сами собой рисуются планы возмездия. Я этого так не оставлю. Выловлю их по одной…

Глубоко вдохнув, забираюсь на подоконник. Собираюсь спрыгнуть вниз.

— Джерри! — мама зовет из кухни. — Ты есть сегодня собираешься? — судя по приближающимся звукам, она идет ко мне. Так и есть. Дверь открывается в тот момент, когда я спускаюсь на пол и захлопываю окно. — Давай на кухню, — кивком приглашает меня покинуть комнату.

— Я не голодная, — усаживаюсь за письменный стол.

— Джерри, прекрати! Хватит уже! Ты всю жизнь теперь будешь на меня обижаться.

— Я не обижаюсь на тебя, — принимаюсь переписывать условия уравнения.

Она не помнит всех подробностей своего падения. Думает, что она тихо вернулась домой, искупалась, переоделась, легла спать и проспала больше суток. То, как мы с бабушкой отмывали ее и приводили в чувства осталось за границами ее памяти. Естественно, теперь она недоумевает, от того что я отказываюсь с ней разговаривать. Я просто не могу себя заставить. Мне трудно забыть то, что забыть невозможно. Внутри меня все еще сидят горечь, обида и жгучий стыд.

— Пойди поешь. Ты совсем на себя не похожа стала, — мама собирается опуститься на кровать, и чтобы предотвратить это, я выпаливаю:

— Сейчас приду!

Так и не успев присесть, мама покидает комнату.

В одной кастрюле лежат давно остывшие котлеты. Во второй склеившиеся макароны бантики. Мама продолжает наводить суету на кухне, совершено непонятным мне образом, она умудряется творить вокруг себя вместо порядка хаос. Именно хаос и беспорядок. Иными словами — бардак. Бабушка ведет себя достаточно терпеливо, но даже по ее лицу нет-нет проскальзывает недоумение. Бабушкина тесная кухня превращена в поле боя, на котором проиграло все, от рассыпанной банки муки, до почти подчистую перебитой посуды.