Книга Ты моя, лисица!, страница 32 – Влада Ясная

Он идёт в операционную, надевает халат, берёт скальпель и делает разрез – ровный, чёткий, идеальный. Руки не дрожат, зрение не подводит, пациент не чувствует боли. Он режет, зашивает, клипсует, и на время операции забывает о том, что внутри него поселилась тоска, которую нельзя вырезать скальпелем и нельзя зашить узлами. Но после операции, когда он снимает перчатки и выбрасывает их в утилизатор, тоска возвращается, и он вспоминает её запах – не искусственный, не дешёвый, а настоящий, молочный, с нотками ромашки и мёда. Он зажмуривается и вдыхает так глубоко, что ребра начинают трещать, надеясь, что этот запах всё ещё витает где-то в коридорах больницы, но нет – только хлорка, дезинфекция, пот и страхи пациентов.

Вечером он едет домой, заказывает пиццу, ест в одиночестве, смотрит телевизор и не понимает, о чём говорят с экрана. Он ложится спать, и его подушка пахнет духами Зины – сладкими, приторными, чужими. Он переворачивает подушку на другую сторону, но запах всё равно остаётся, и он идёт в душ, смывает с себя этот запах, потом долго лежит на голой простыне, глядя в потолок, и чувствует, как внутри медведь тоскует, воет, царапает когтями рёбра, требуя того единственного запаха, который мог его успокоить – запаха Алисы. Шею жжет, и он вспоминает, как что-то впилось в нее тогда в машине, идет к зеркалу и долго рассматривает кожу, но ничего не находит, ни укуса, ни покраснения.

К утру он убеждает себя, что это к лучшему – она взрослая девочка, сама разберётся со своей беременностью, если она вообще была. Может, и правда ребёнок не его, вот и сбежала со стыда, когда он усомнился. Он думает так, и на секунду ему становится легче, будто он скинул с плеч тяжёлый мешок с камнями.

Он выпрямляется, допивает остывший кофе одним глотком и усмехается – своей же глупости, своей слабости, своему внезапному одиночеству, которое, как он надеется, пройдёт уже завтра. У него будут другие бабы. Тысячи других. Они все одинаковые – пахнут духами, требуют любви, мечтают о кольце и детях, а когда не получают, просто исчезают, растворяются, как Алиса. Ну и пусть. Он не будет её искать. Не будет звонить, не будет стоять под окнами, не будет унижаться. Он Потап, чёрт возьми, хирург от бога, и если она не оценила, то это её проблемы.

Он встаёт, натягивает пиджак, берёт телефон и уже на выходе из дома достаёт его, чтобы посмотреть, не написала ли она. Экран пуст – ни сообщений, ни звонков. Он сует телефон обратно в карман и идёт вон, громко хлопнув дверью. Но на парковке, когда он садится в свой джип, его палец замирает над кнопкой поиска контактов. С досадой швыряет телефон на соседнее сиденье и выруливает со стоянки, чувствуя, как внутри медведь скребётся и воет, но он затыкает его уши привычной формулой: «Сама виновата. Сама ушла. Сама и вернётся». И он почти верит в это. Почти.

В приёмном покое тихо, только дежурная медсестра дремлет за монитором, и Потап проходит в отделение, не здороваясь, не обращая внимания на то, что по правилам нужно отмечаться в журнале. Он знает, что Жанна сегодня работает в ночную – её машина стоит на парковке, и запах её духов, терпких, с нотками ванили, ведёт его по коридору, как маяк в тумане. Она ему не нужна. Ему нужна любая, кто будет стонать, подчиняться, мокнуть под его руками, и не задавать вопросов, почему у него такие жёлтые глаза и трясутся руки. Он толкает дверь процедурного кабинета, где она перекладывает ампулы с наркозом, и Жанна вздрагивает, оборачивается, и её лицо сначала выражает удивление, потом страх, а потом – что-то другое, тёмное, жадное, когда она видит его глаза, горящие в полумраке, и понимает, зачем он пришёл.