Книга Ты моя, лисица!, страница 31 – Влада Ясная

Потап медленно поворачивается, и Зина видит его глаза – не просто холодные, а пустые, безжизненные, как у человека, который смотрит и не видит.

— Убирайся, – говорит он тихо, но так, что по спине бегут мурашки.

— Потап…

— Убирайся, – повторяет он громче, и в его голосе прорезается рычание, от которого Зина вжимается в стену. – Пока я не вышвырнул тебя в окно.

Она вылетает из-за шкафа, натягивает трусы, поправляет халат и выбегает в коридор, не глядя на интерна, который сидит с каменным лицом и делает вид, что ничего не слышал. Она бежит в туалет, запирается в кабинке и плачет – от обиды, от унижения, от того, что она никогда не сможет стать для него той, кем была эта рыжая лиса, сбежавшая неизвестно куда, но оставившая свой запах в его носу навечно.

Потап стоит у шкафа, глядя на свои руки. Они дрожат – не от усталости, не от напряжения, а от того, что внутри него только что что-то щёлкнуло. Он вошёл в Зину, и её запах – приторный, искусственный, с нотами ванили и мускуса – ударил в ноздри, и вдруг на секунду ему показалось, что перед ним не Зина, а кто-то другой, что стена не холодная, а тёплая, что волосы пахнут не дешёвой химией, а ромашкой и мёдом. Он закрыл глаза и представил Алису – её круглые бёдра, её дрожащие руки, её сбитое дыхание, когда он входит. И в тот же миг тело перестало отзываться на Зину, потому что оно хотело не её. Оно хотело ту, которая ушла, которую он потерял, которую не удержал.

Он садится в кресло, берёт чашку с остывшим кофе и смотрит в стену. Интерн Костя через некоторое время откашливается и спрашивает:

— Илья Потапович, может, вы домой поедете? Я тут сам закончу.

Потап не отвечает, только сжимает челюсть. Костя вздыхает, собирает свои журналы и выходит, оставляя его одного. В пустой ординаторской тихо – только тикают часы на стене да гудит вентиляция. Потап закрывает глаза и чувствует, как внутри медведь скребётся, воет, требует того единственного запаха, который может успокоить его – запаха Алисы. Но Алисы нет. И Потап впервые за долгое время не знает, что делать с этой пустотой.

Он смотрит в стену, и перед глазами всплывает не Алиса, а совсем другое – холодная палата в детской больнице, куда его положили с переломом, когда ему было семь. Мать не пришла навестить его ни разу за две недели, только звонила раз в три дня и спрашивала, не балуется ли он. Отец приходил один раз, пьяный, ругался с врачом, а потом сел на край кровати и долго смотрел в окно, не говоря ни слова. Потап тогда протянул руку, чтобы вложить ее в отцовскую ладонь, а отец отшатнулся, как от чужого, и сказал: «Не ной. Мужчины не ноют».

Он запомнил это на всю жизнь – не ныть, не просить, не показывать, что тебе больно. Когда отец ушёл, а потом и вовсе исчез, оставив их с матерью без денег и без объяснений, Потап закусил губу до крови и не заплакал. Он решил тогда, что станет сильным, что никто больше не посмеет его бросить, что он сам будет бросать первым, чтобы не чувствовать этой пустоты под рёбрами. Он стал брать – женщин, власть, уважение, – и это помогало не думать о том, что внутри, глубоко, под слоями шрамов и цинизма, всё ещё живёт тот маленький мальчик, который боялся, что мать не заберёт его из больницы.

Он трахал Зину, Жанну, Катюху, сотни других, и каждый раз это был не только секс, но и попытка заглушить голос внутри, который шептал: «Ты никому не нужен. Тебя бросают». Алиса не бросала его – терпела, улыбалась, ждала, и он начал привыкать, начал верить, что она никуда не денется. И вот она ушла, как мать, как отец, как все, кого он пытался удержать своей грубостью и силой. Потап сжимает челюсть так, что сводит скулы, и чувствует, как в горле встаёт ком – тот самый, который он не позволял себе с семи лет. Он не заплачет, он не ныть, он не слабый. Но внутри медведь воет так тоскливо, что стены, кажется, начинают вибрировать.