Книга Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей, страница 66 – Арина Арская

— Саша, — говорю я медленно, отчетливо, глядя прямо в эти пылающие, старые глаза. — Я хочу спать. Я устала. Милый, отпусти меня. Пожалуйста.

И я улыбаюсь. Той самой улыбкой. Той самой, которую дарила ему годами, десятилетиями, когда он возвращался от других женщин. Спокойной. Принимающей. Пустой. Улыбкой терпеливой жены.

Он замирает. Смотрит на мою улыбку. И вдруг я вижу их – слезы. Они не катятся, а лишь наворачиваются, делая его глаза мутными, по-стариковски влажными. Он сглатывает с усилием, его кадык резко дергается вверх-вниз. Кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. Он медленно, с хриплым присвистом выдыхает:

— Теперь… теперь ничего не изменить…

— Не понимаю, о чем ты, — пожимаю я плечами, сохраняя легкую, беззаботную улыбку. — Все как всегда. Спокойной ночи, Саша.

Он усмехается коротко, горько:

— Все ты поняла… Стерва…

Я лишь мягко пожимаю плечами снова, как бы говоря: «Ну что поделать?». Разворачиваюсь и выхожу из кухни. Шуршание тапок по паркету коридора – единственный звук. Потом – шарканье. Тяжелое, неуверенное. Его тапки. Он идет за мной.

Останавливаюсь на пороге столовой, не оборачиваясь. Слышу, как он останавливается где-то посреди комнаты. Его голос, внезапно потерявший всю ярость, звучит устало и обреченно:

— Вика… ты вынуждаешь меня опять уйти из дома…

— С каких это пор ты стал уведомлять меня о своих планах, милый? — спрашиваю я с легким, почти игривым недоумением. — Да и мне… — добавляю, отводя взгляд к темному окну, — …мне никогда это не было интересно.

Тишина. Густая, звенящая. И вдруг – взрыв. Старик рявкает, вкладывая в крик всю остаточную силу, всю накопленную за вечер обиду и бессилие:

— Лучше бы ты ушла! Лучше бы ты тогда добилась развода со мной! Чем так! Чем так вот!

Поворачиваюсь к нему полностью. Складываю брови домиком, изображая участливое, почти материнское сочувствие. Голос делаю мягким, чуть насмешливым:

— Ты слишком близко к сердцу принял развод нашей дочери, Сашенька, — говорю я сладковато. — Расчувствовался, да? — клоню голову на бок. — Ну, мы все с возрастом становимся более чувствительными… Сентиментальными.

— Но не ты, — выдыхает он хрипло. — Не ты…

Улыбка на моих губах становится чуть шире, чуть холоднее. Иду прочь.

— Я такая, какой ты меня всегда хотел видеть, — произношу я четко, отчеканивая каждое слово. — Все, Саш. Я спать. — Еще шаг. — И я запрусь на ключ. Чтобы ты меня не будил.

Когда-то моя любовь раздражала моего мужа.

Теперь она Сашу заставляет оглядываться назад и вспоминать ту милую влюбленную дурочку, которой я раньше была.

Я слышу грохот. Наверное, Саша перевернул стул.

44

Я иду медленно, тяжело. Каждый шаг – это усилие. Тапки с мягкой подошвой шуршат по паркету, чуть шаркая. Семьдесят лет – это не просто цифра, это груз в костях, в коленях, которые сейчас ноют тупой, знакомой болью. Простреливает при каждом переносе веса. Хрустят суставы – сухой, неприятный звук, будто внутри перетирается песок.

Останавливаюсь рядом с ее дверью. Внутри – абсолютная тишина. Ни шороха простыни, ни ровного дыхания сна.

Ничего. Как будто за этой массивной дубовой плитой – вакуум. Стою, затаив собственное дыхание, напрягая слух до боли.

Хочется услышать хоть что-то, хоть малейший признак жизни, что она там, за этой преградой. Хоть вздох. Но тишина мертвая, звенящая. Делаю еще один шаг вперед, почти касаясь дверного косяка.