Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 8 – Арина Арская

Горькая, истерическая усмешка поднимается из самой глубины. Я хватаю пакет с тестами. Пластик хрустит в моей сжатой руке. Острые углы коробок впиваются в ладонь.

— Новую переменную? — шиплю я, глядя на него. — Вот как ты это называешь? Вероятного нашего ребенка? Переменная?

Он молчит. Отворачивается к шипящему чайнику.

Я разворачиваюсь и почти бегу из кухни. Кровь с пальца отпечаталась на бинте ярче. В ушах — звон. В носу — привкус желчи.

В дверном проеме гостиной — тень. Сеня.

Она прислонилась к косяку, руки в карманах мешковатого худи. На лице — та же мерзкая, знающая ухмылка. Она преграждает путь.

— Мама, а че расквасилась? — хмыкает… Она смотрит на пакет в моей руке, и ухмылка растягивается. — О, тесты! Ну, подумаешь. Сделаешь аборт — и никаких проблем, — Она пожимает плечами, театрально небрежно. — Папа со спокойной душой свалит к тете Альбине. И никаких обязательств. Ни перед тобой. Ни перед… — она кивает на пакет, — … этим малышом. Который сейчас вообще никому не нужен, — последние слова она проговаривает четко и громко.

«Аборт». «Никому не нужен». «Расквасилась». «Свалит к тете Альбине».

В глазах темнеет. По спине пробегает ледяная, яростная дрожь. Тело движется само. Рука заносится — резко, неудержимо, как пружина, сжатая до предела.

Хлоп!

Звук пощечины — сухой, громкий. Ладонь жжет, отдает в запястье.

Сеня вскрикивает — не плач, а визгливый звук удивления и боли. Отскакивает назад, вжимается в стену. Темно-русые пряди челки падают на подведенные глаза. Они теперь — огромные, круглые, полные чистой, дикой злобы. Нижняя челюсть выдвинута вперед, зубы оскалены. Она похожа на раненого звереныша, готового укусить.

— Ты обалдела?! — Она трясет головой, прижимая ладонь к щеке, где уже расцветает красное пятно. — Знаешь что?! А я буду жить с папой! Жить с такой истеричкой, как ты, я не буду! Слышишь? Не буду!

Ее голос срывается на крик. Она тычет пальцем в мой живот, точнее — в пакет с тестами на беременность.

— И не надейся! — кричит она, слюна брызжет. — Не надейся, что я буду нянчиться с твоим запоздалым кретином! Он никому не нужен! Ни тебе! Ни папе! Никому! Слышишь? НИ-КО-МУ!

— Марш к себе в комнату! — от баса Демида за спиной вздрагивает люстра над головой. — Немедленно!

Сеня отталкивается от стены и выбегает из гостиной.

Я слышу, как она мчится вверх по лестнице, громко топая по ступеням. Дверь ее комнаты хлопает с такой силой, что стены дрожат.

— Минерва, не тяни время, — с хриплой яростью просит Демид. — Я должен знать.

Сжимаю в пальцах пластиковый стаканчик с моей мочой. Запах, резкий и с остринкой.

Пятнадцать белых тест-полосок лежат на крышке корзины для белья.

Я беру первый тест. Рука не слушается, пальцы скользят по гладкому пластику. Опускаю. Жду. Три секунды. Целая вечность вечность.

Вынимаю. Капля желтой жидкости падает на белый кафель — плюх. Кладу тест бортик раковний. Идеально ровно. Надо, чтобы было ровно. Чтобы хоть что-то в этом аду было под контролем.

Вторая тест-полоска. Третья. Четвертая. Механические движения. Вдох — сквозь ком в горле.

Выдох — дрожащий, прерывистый.

Каждый новый тест — это нож, воткнутый глубже в мою изодранную в клочьяю душу. Молю. Прошу.

Пусть ничего не будет.

Пусть это будет обычная тошнота от стресса, от горя, от предательства, от этого кошмара…