Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 56 – Арина Арская

Альбина продолжает плакать. Плечи ее мелко вздрагивают, из-под идеально подведенных ресниц ручьями текут слезы, оставляя мокрые дорожки на безупречном тональном креме.

Она не шумно рыдает, а именно что изливается тихими, жемчужными каплями — мастерски, постановочно. Очень красиво и трогательно плачет.

Я смотрю на нее, не моргая, около пятнадцати секунд. Слышу, как за стеной кто-то катит каталки, голос диктора из телевизора в коридоре бубнит о погоде.

Медленно моргаю и на выдохе говорю тихо, почти бесстрастно: — И как часто ты вот так лживо плакала, Аля?

Альбина всхлипывает, торопливо, почти детским жестом, проводит костяшками пальцев под глазами. Но на месте старых разводов тут же появляются новые ручейки соленой воды. Ее губы подрагивают.

Я удивленно усмехаюсь. Звук выходит хриплым и сухим. — А ведь мы все… всегда воспринимали твои слезы за чистую монету. Всегда верили тебе.

В голове проносятся обрывки воспоминаний, яркие, как кинопленка.

Альбина в детстве, у витрины с куклой, которую захотела я. Куклу купили ей, а мне сказали, что у меня и так много игрушек.

Затем другое воспоминание..

«Мина меня толкнула! Я упала… Мне было больно!» — и вот уже горькие, настоящие с виду слезы заливают ее кукольное личико. Родители тут же хватают меня за руку, отчитывают и говрят, что надо младшую сестру оберегать.

Потом — слезы из-за двойки, которую, как она клялась, учительница поставила несправедливо, из-за ссоры с подругой, которую она сама же и оскорбила.

Всегда эти слезы были таким мощным оружием, таким убедительным, что усомниться в них казалось кощунством. Поверил бы любой режиссер слезливой мелодрамы. А я верила дольше всех.

Но теперь я вижу. Вижу тонкую трещину между переживанием и игрой. Моя сестра не умеет плакать по-настоящему. Возможно, она вообще не способна на настоящие, не просчитанные эмоции. Кроме одной. Кроме зависти.

Она просто всю жизнь завидовала мне. Сначала — старшей сестре, которая казалась более самостоятельной, потом — девушке, на которую смотрел Демид… а затем — жене Демида. Объект ее зависти просто менялся, а суть оставалась прежней.

Завидовала всегда.

Я думаю, что она бы обзавидовалась и тому, если бы я не вышла замуж и была одиночкой.

— Как ты можешь называть меня больной? — Альбина кусает губу, и я вижу, как тонкая кожица на ней лопается. Маленькая капелька крови проступает на нежной коже, алая, как ягода. Идеальный образ отчаявшейся, ранимой женщины. — Как ты можешь? Я просто волнуюсь за тебя! За твое состояние! Ты же не в себе, раз решилась на такое… будучи беременной!

Вот это шоу, конечно.

— Я очень боюсь, — продолжает она, и ее голос дрожит так правдоподобно, что у меня снова сжимается желудок. — Боюсь, что ты пойдешь дальше, что ты все же избавишься от этого ребенка! Поэтому я и говорю… я готова его защитить! Я готова его забрать! Мы с Демидом готовы быть для него… мамой и папой!

Тут дверь с тихим скрипом открывается, и на пороге замирает Сеня. В одной руке у нее стакан с темно-бордовым компотом, в другой — булочка в серой, дешевой бумажной салфетке. Лицо дочери озадаченное, она переводит взгляд с моей спокойной фигуры на рыдающую тётю.

Альбина, почувствовав присутствие зрителя, всхлипывает еще громче и отчаяннее, закрывает лицо ладонями, изображая, что торопливо и неловко вытирает слезы. Затем она протягивает руки к Сене, и ее голос звучит разбито и жалобно: — Милая… Иди сюда. Я не знала, что и ты тут.