Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 32 – Арина Арская

Обнимает так крепко, что из моей груди вырывается весь воздух, весь крик, все отчаяние. Я замираю, прижатая к его груди. Чую знакомый, сводящий с ума запах — сандала, кожи, его кожи, немного кофе.

Слышу гулкое, частое биение его сердца под ухом.

— Успокойся, Минерва, успокойся, — тихо говорит он прямо над моим ухом.

Он начинает медленно, почти незаметно раскачиваться из стороны в сторону, как когда-то качал заплакавшую Сеню. Его дыхание ровное, глубокое.

— Я не хочу, чтобы ты осталась одна. Но и сам я не хочу остаться без детей. Неужели ты не понимаешь? Я люблю Есению и Игната. Они — мои дети, и я от них не отказывался. А ты… ты упрямо хочешь убрать меня из их жизни. Я тоже боюсь… боюсь, что рядом с тобой… что ты… начнешь их науськивать против меня…

Он замолкает, и тишину нарушает только мое прерывистое, всхлипывающее дыхание и тихий скрип кожи сиденья.

— И если ты не знаешь, как быть, — продолжает он, и его голос звучит устало, но без прежней стальной непримиримости, — то позволь мне определить нашу дальнейшую жизнь после этого развода. Почему бы тебе сейчас не довериться мне?

Я рывком отстраняюсь от его груди, поднимаю на него взгляд. Лицо мое распухшее, мокрое от слез, губы дрожат. — Довериться? — горько выдыхаю я. — После того как ты мне изменял и ушел к моей сестре?

Демид хмурится, его пальцы слегка ослабляютхватку на моих запястьях, но не отпускают совсем. — Я тебе не изменял. Я не тащил в нашу постель грязь и обман. Но с тобой мне стало, правда, находиться тяжело. Настолько тяжело, что я бы мог тебя возненавидеть. Неужели ты этого хотела?

— А сейчас ты меня разве не ненавидишь? — спрашиваю я, и голос мой звучит сипло и беспомощно.

Он качает головой, и в его глазах я наконец вижу не отчуждение, а тяжелое, выстраданное понимание. — Нет. Я до сих пор вижу в тебе мать моих детей. И до сих пор понимаю, что тебе больно. И поэтому я… эти месяцы иду на поводу твоих капризов. Не вмешиваюсь в твою жизнь. Стараюсь сделать все, как ты просила. Но опять все не так, как должно быть.

— Я не знаю, как должно быть, — честно признаюсь я, упираясь сжатыми кулаками в его мускулистую грудь. Голова кружится от слез, от его близости, от этого внезапного перемирия. — Но если знаешь ты… — я горько усмехаюсь, — ну что ж. Я доверюсь тебе.

Я отвожу взгляд в сторону, в окно, где на мокром асфальте играют последние солнечные зайчики. — И начну я… начну с того, что я тебе все же дам развод. Хватит за тебя цепляться. Хватит верить в то, что я так смогу отомстить Альбине.

В машине воцаряется гулкое, оглушительное молчание. Демид замирает, будто не веря своим ушам. Его пальцы окончательно разжимают мои запястья. Я отшатываюсь от него, вытираю слезы на щеках тыльной стороной ладони — грубо, почти с яростью.

А после прижимаю сжатый кулак ко лбу и шепчу: — Если ты не совсем подонок… то ты… все же вернешь мне моих детей.

Я устало поднимаю на него взгляд. В моих глазах — пустота и смиренная, страшная покорность.

Я признаю свое поражение, и Демид это понимает, но… он не рад. Я вижу по его глазам, что в его душе сейчас нет радости.

— И я уже согласна на совместную опеку. Пусть хотя бы половину времени… они находятся со мной.

Демид медленно кивает. Он отводит взгляд, поправляет пальцами воротник своей белой рубашки, смотрит куда-то вперед, на руль, на темнеющий за лобовым стеклом вечер. — Хорошо, — тихо говорит он. — Я переговорю с детьми. Постараюсь повлиять на них. Напомнить им, кто их мама.