Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 31 – Арина Арская

Демид замечает блеск слез на моих ресницах. Его взгляд на мгновение смягчается, в нем мелькает что-то знакомое — усталость, может быть, даже капля жалости.

Он отворачивается от меня, снова накрывает лоб рукой и делает глубокий, шумный вдох, потом такой же выдох. Будто пытается сдержать бурю внутри себя.

А после вновь разворачивается ко мне. Его голос теперь тише, глуше, но от этого не менее напряженный.

— Минерва, — он переходит на шепот, и этот шепот звучит страшнее любого крика. — Я тебя очень прошу. Давай мы с тобой все же сейчас придём хоть к какому-то разговору. Я тебя, правда, не понимаю.

И я понимаю, что сейчас буду кричать и плакать.

Я больше не могу держать это в себе. Мой материнский страх остаться без детей и быть ими отвергнутой вырывается наружу тихим, надтреснутым признанием.

— Я боюсь их потерять, — выдыхаю я шепот, — Боюсь, что Сеня и Игнат… что они откажутся от меня. И вы с Альбиной будете этому рады.

Горячий ком подкатывает к горлу, сдавливая его, и я не могу сдержать громкий, надрывный всхлип. От него вздрагивают мои плечи, и я судорожно прикрываю губы дрожащей ладонью.

А по щекам уже текут слезы — обжигающие, соленые, быстрые. Они капают на кожу рук, на темную ткань моего плаща, оставляя мокрые пятна.

Демид замирает. Я вижу, как напрягается его профиль, как резко сжимается его челюсть.

Но это не напряжение гнева, не раздражение. Это что-то другое. Он медленно поворачивается ко мне, и в его карих глазах, таких знакомых и таких чужих, я вижу не злость, а тревогу.

Острую, мгновенную встревоженность. Будто он сквозь завесу своей усталости и злости вдруг увидел не назойливую бывшую жену, а… близкого человека. Того, за кого он все еще невольно беспокоится.

И его голос, когда он заговорил, тихий и хриплый, полон горького недоумения:

— Но ты и сама хочешь, чтобы я остался без моих детей. И ради этого ты готова идти на какие-то безумные, нелепые игры и манипуляции.

— Я не знаю, как быть! — вскрикиваю я в отчаянии и отчаянно, слабо толкаю его в грудь. — Я не знаю, как быть сейчас с тобой и с Альбиной!

Слезы текут ручьем, размывая мир в мокрое марево. Мой шепот срывается, превращаясь в крик, отчаянный и горловой: — Ты! Ты мне сделал больно! Ты меня уничтожил! Ты ушел к моей сестре! Я… я после этой новости умерла!

Я вновь толкаю его в грудь, вглядываясь сквозь мутную пелену в его темные, растерянные глаза.

— Поэтому… поэтому я хочу сделать тебе точно так же больно! Но пока у меня выходит, что только мне больно и страшно! Я не хочу тебе счастья с Альбиной! Я не хочу, чтобы ты с Альбиной воспитывал наших детей! Неужели ты этого не понимаешь? Они — мои дети!

Я бью кулаками по его груди, по плечам, по всему, до чего могу дотянуться. Удары глухие, бессильные, отскакивающие от его непробиваемой уверенности. — Мои! Я их рожала!

— Минерва, — тихо, почти сдавленно говорит он, пытаясь успокоить, поймать мои запястья.

Но я вырываюсь, я не могу остановиться. Мой крик гулкими, оглушительными ударами бьется о стекла машины, о кожаную обивку потолка. — Я останусь одна! Вот чего ты хочешь? Чтобы я осталась в итоге одна, без тебя, без детей?!

Его пальцы — теплые, твердые, сильные — наконец перехватывают мои запястья. Он сжимает их — не больно, но так крепко, что любое движение становится невозможным. Рывком он притягивает меня к себе и обнимает.