Книга Няня из черного дома, страница 51 – Вон Чангён

Они держались со мной так, будто ничего не произошло. О случившемся даже не упоминали. Не говорили ни слова и об убийце. В новостях его прозвали «господином А», ни имя, ни фамилия не раскрывались, и родители Лиама делали вид, что не знают даже этого.

Мне было так тошно, что я прильнула к ним и заплакала, стиснув зубы. Тетя с дядей успокаивали меня, говорили жить так, будто ничего и не было, не оглядываясь назад. Говорили, что помнить об этом не мое бремя. Говорили не прокручивать в голове, не возвращаться, не позволять произошедшему оставить на мне след. Говорили забыть.

Детей, лишившихся своих родителей, называют «сиротами». Я сама сирота. Но нигде в мире нет слова, которым можно назвать родителей, потерявших своих детей. Они по-прежнему остаются «родителями».

Я знаю, как чувствуют себя те, кто остался без мамы и папы. Мне ли не знать. Но как себя чувствуют родители, потерявшие ребенка, я не знаю.

И я могла догадываться лишь об одном: их горе совершенно несопоставимо с моим.

17

Тетя Минсо и дядя Арон в конце концов решили уехать.

— Вы меня не ненавидите?..

Мой вопрос остался без ответа. Я сказала, что они могут винить во всем меня, но тетя с дядей и здесь промолчали. Однако сказали мне, что им будет непросто видеть меня. Каждый раз глядя на меня, они, должно быть, сдерживали свое горе, искренне заботясь обо мне.

Дядя Арон сказал и мне оставить все позади, перестать думать об этом. Потому что, если я буду постоянно мысленно возвращаться к прошлому, воспоминания поглотят меня живьем. Поначалу будет трудно, но я должна выбраться из этого бесконечного круга рефлексии, иначе мне будет становиться только хуже.

Но для меня еще ничего не кончено. Я не могла оставить все позади. Потому что не разобралась до конца? Потому что мне было жаль? Потому что мне было тревожно? Потому что было обидно? Или потому что это было слишком важно? Потому что я была одна такая, кто хранит эти воспоминания, кто все это пережил сам? В таком случае пусть лучше зовут меня одержимой. Ведь для одержимости не нужно особых причин. Да, я становилась одержимой. И совершенно неважно почему.

Родители Лиама уехали, даже не собрав должным образом вещи, но напоследок сказав: «Давайте забудем обо всем и станем жить дальше». Мои вторые родители, мои ангелы, заботились обо мне до самого конца.

Они уехали, а я рухнула на землю на том же месте и долгое время провела в прострации. Я сидела посреди дороги, не могла и пальцем пошевелить, раздираемая криком в голове. Все, кто был рядом со мной, либо умерли, либо сбежали, а значит, я проклята – эта мысль укоренилась во мне, и я все больше верила в то, что так оно и есть.

Барьер несчастий, окружавших меня, становился все прочнее и прочнее. Несколько дней я даже воду не пила, отчего мои губы потрескались, как земля в засуху. После меня везде оставались клочки выпавших волос. Я готова была уступить смерти. Одиночество и отвращение к себе стали моими закадычными друзьями. У меня больше не было никакого желания открывать дверь, ведущую обратно в мир, прочь от отчаяния. С рассветом я садилась в одиночестве, подставляя тело солнечным лучам, а там, глядишь, и день уже к закату клонился.

Я сидела в скрюченном состоянии, будто пациент с болезнью позвоночника. Зимний оранжевый закат тем временем разливался по району, постепенно поглощая его, и одна за другой стали загораться вывески. Раньше всех светом озарилась обрамленная черным контуром вывеска спортивного зала и очерченный белым церковный крест.