Книга Няня из черного дома, страница 50 – Вон Чангён

Кулаки и пинки один за другим обрушивались на маленькое тельце. Я ничего не могла сделать. Не могла пошевелиться. Не могла издать ни звука. Я задыхалась. Только слезы текли по лицу.

Лиам затих. Он лежал на земле лицом вниз, будто свернувшаяся калачиком игрушка.

Застыв на месте, я позвала его по имени. Голос звучал слишком тихо, и Лиам меня не услышал. Я позвала снова. Он по-прежнему молчал. А монстр тем временем шел обратно ко мне. Медленно, не спеша, играючи, легкой поступью он подходил все ближе.

Вдруг зазвучала сирена и рябь в глазах прорезали красно-синие огни. Прибыла полиция и арестовала его на месте преступления.

Я хотела подойти к Лиаму, но не могла сдвинуться с места. Перед глазами стоял только залитый кровью асфальт: то ли это мое лицо все вокруг забрызгало, то ли она вытекла из чужого крошечного тела.

Тут я потеряла сознание.

Лиам умер.

От кровоизлияния в мозг, вызванного травмой головы.

А я не умерла. Этот монстр выследил меня, вот только я жива, а прибежавший мне на помощь Лиам погиб. Он умер, спасая меня. Вот как я выжила. Я была жива.

Такого не может быть. Так неправильно. Столь чудовищную смерть невозможно описать простым медицинским термином.

Я услышала новости, едва выписавшись из больницы, и тут же снова потеряла сознание. Но Лиама больше нет. Я не могла принять этот факт.

Публичных похорон не было. Жители района и незнакомые люди, узнавшие о произошедшем из новостей, организовали поминки. После того как пришла в себя, я целый день только и делала, что плакала, затем вновь отключилась, а оказавшись дома, уснула, проснулась, снова плакала, блевала – и так по кругу. Бывало, я открывала глаза и обнаруживала себя лежащей на полу в ванной в луже собственной мочи. Даже в такие моменты перед глазами возникало лицо Лиама, после чего я снова начинала выть буквально до потери сознания.

Поминки прошли на уже закрытой детской площадке, оклеенной лентой с надписью «Не подходить». У столба в самом центре люди складывали письма, мягкие игрушки, свечи и цветы. Это был тот самый столб, на котором все дети делали отметки, измеряя свой рост: самая высокая была сделана мной, когда я мерила рост Лиама в последний раз.

Я знала, что как только, в прямом смысле этого слова, доползу до места, все взгляды будут прикованы ко мне. И действительно, около тридцати человек тут же зашептались между собой. «Если начнут бросаться упреками, – думала я, – приму их безропотно, если накинутся толпой с кулаками или начнут кидаться камнями, буду стоять не шелохнувшись». Я даже смирилась с тем, что могу умереть на этой площадке.

Тут из толпы вышла женщина. Она подошла ко мне – на вид лет тридцать, глаза застывшие. Я же сидела на земле и даже посмотреть на нее была не в силах.

Женщина протянула мне цветы.

— Ты ни в чем не виновата.

От неожиданности я медленно подняла голову. Все смотрели на меня. Я оглядела присутствующих: каждый, встречаясь со мной взглядом, ободряюще кивал мне в ответ. В их глазах – тепло зари.

Люди подходили ко мне, говорили, что это не моя вина, что виноват лишь тот подонок, что я не должна винить себя, что понимают мою ненависть к себе. Я снова разрыдалась, но в этот раз сознание все-таки не потеряла.

Тетю Минсо и дядю Арона я не видела несколько дней. Я терпеливо ждала, пока они примирятся со своим безутешным горем. Нам понадобилось много времени, чтобы встретиться снова, и когда это произошло, их отношение ко мне осталось неизменным. Они могли возненавидеть меня, имели право, но вместо этого одарили меня все той же теплой улыбкой.