Книга Союз стали и шёлка, страница 92 – В.Л. Смит

Мы сели за грубо сколоченный стол под открытым небом, заказали по миске лапши с бульоном и наконец позволили себе замедлиться. Я грела руки о горячую пиалу и смотрела, как пар смешивается с вечерней прохладой.

А потом услышала детский смех.

На обочине, у старого камня, обросшего мхом, сидела стайка детей. Они хлопали в ладоши, сбивались с ритма и начинали заново. И пели — звонко, нестройно, от всей души, — тот самый стишок, от которого у меня всегда почему-то сжималось сердце.

— Злая птица в небесах заперла богов впотьмах...

Я опустила палочки. Бульон перестал казаться таким горячим.

— Феникс, Феникс, алый свет — ты зачем сказала «нет»?

Они хлопали в ладоши на каждом «хлоп-хлоп», топали ногами на каждом «топ-топ». Мальчик лет семи, с выпавшим передним зубом, особенно старался, выкрикивая слова громче всех. Они не понимали, о чём поют. Откуда им было понять?

— Принц дракон пошёл во тьму, вспомнил правду всю-всю-всю. Полюбил — и заколол, чтоб зло не ушло...

Что-то внутри меня замерло и не дышало.

— Феникс спит в земле сырой, дракон бродит под горой. Но однажды, говорят, птица выйдет из преград...

Дети допели и засмеялись. Девочка с кривой косичкой дёрнула мальчика за рукав, и они побежали дальше, оставляя песню висеть в воздухе.

Я молча смотрела им вслед. Лапша стыла.

— Держи.

Линь протянул мне маленький шарик на ладони — конфету из османтуса, завёрнутую в шершавый лист. Он всегда брал их в дорогу, потому что знал: этот стишок навевает на меня грусть, и я сама не понимаю почему.

— Спасибо, — тихо сказала, забирая конфету.

Сладкий вкус растёкся на языке, но привычная тяжесть в груди никуда не делась. Линь ничего не спросил. Он просто сидел рядом, ждал, пока я доем, и смотрел на дорогу, за которой уже сгущались сумерки.

— Ерунда какая-то, — сказала наконец, сама не зная, о чём именно. — Стишок дурацкий.

— Ага, — согласился Линь. — Ешь давай.

Я кивнула, подцепила палочками лапшу и заставила себя проглотить. Но вечер уже потерял своё тепло, а песня всё звучала в ушах — про злую птицу, про дракона, про то, чего я не могла понять, но что всегда отдавалось в груди глухим, беспричинным эхом.

В Хайлань мы вернулись к полудню. Солнце стояло высоко, море блестело, как рыбья чешуя, и чайки орали так, будто мы им что-то задолжали. Я с наслаждением вдохнула солёный воздух — после двух дней горной сырости он казался почти сладким.

Линь сразу свернул к нашему дому, унося корзину с травами. А я — я, даже не заходя к себе, направилась к набережной. Туда, где под старой вывеской, выцветшей до бледно-розового, располагался «Павильон Алых Парусов».

Чжу Яо стояла на пороге, подметая несуществующую пыль, — она всегда так делала, когда ждала гостей. Завидев меня, она приставила метлу к косяку и упёрла руки в бока.

— А-Юнь! Две недели! Две недели ни весточки, ни записки! Я уж думала, тебя горные духи украли.

— Горные духи на меня не польстились, — я обняла её, чувствуя знакомый запах чая и старого дерева. — Я привезла тебе эликсир для сна. Три капли перед закатом — и ты проспишь даже шторм.

— Вот за это я тебя и люблю, — Яо подхватила меня под руку и втащила внутрь. — Садись и рассказывай. Где была? Кого встретила? Чай будешь?

— Ты спрашиваешь, будто я могу отказаться от твоего чая.