Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 99 – Лилия Тимолаева

Принёс яблоки от своей старой тётки, которая решила, что хозяйка ярмарки, судя по слухам, питается только упрямством и горячим взваром. Я тогда не знала, как принять такой простой подарок. В итоге Ульяна забрала половину на пироги, а Рада сказала, что если княжий пристав начнёт носить яблоки регулярно, его можно будет считать полезным человеком не только в суде.

Теперь он стоял рядом со мной в день нового первого звона.

— Вы сегодня без папки, — сказала я.

— Да.

— Это тревожит.

— Я могу сходить за ней, если так спокойнее.

— Не надо. Просто непривычно видеть вас без возможности в любую минуту испортить праздник протоколом.

— Сегодня протокол ведёт Остап.

— Значит, праздник всё равно под угрозой.

Ратмир посмотрел на меня, и в его глазах появилось то сдержанное тепло, к которому я привыкала медленно, осторожно и без страха.

— Я пришёл не с протоколом.

Он вынул из внутреннего кармана небольшой свёрток из синей ткани.

Я сразу узнала эту ткань. Настасьин зимний узор. Серо-синяя основа, тонкая светлая линия по краю. Та самая, с которой год назад она впервые заявила своё отдельное мастерское имя.

— Это не документ, — сказала я.

— Нет.

— И не требование Совета?

— Нет.

— И не новая пошлина?

— Соломея.

Он произнёс моё имя без титула, без отчества, без той осторожной служебности, с которой начиналась наша первая дорога к ярмарке. Просто имя. И оно больше не показалось мне чужим камнем.

Ратмир развернул ткань.

Внутри лежал браслет.

Не тонкий дамский обруч с камнями и не тяжёлая родовая вещь, которой можно было бы показать достаток. Это был широкий серебряный браслет, выкованный из нескольких соединённых пластин. На каждой была работа разных рук: маленькие весы Ефима, три дороги Савелия, медовая сота Ульяны, ткацкий челнок Настасьи, красная эмаль Рады в виде открытой ладони, крошечное колесо Трифона, плетёный узор Варвары. Внутри, почти незаметно, была выгравирована строка:

“По выбору, а не по страху”.

Я смотрела на браслет так долго, что Ратмир не стал торопить. И за это я полюбила его ещё немного сильнее. Возможно, именно в эту минуту окончательно.

— Мастера знали? — спросила я.

— Они сделали.

— Все?

— Даже Остап.

— Что сделал Остап?

— Сказал, что если браслет выйдет криво, он лично выгонит меня с площади.

Я провела пальцем по холодному серебру. Браслет был не идеален. В одной пластине линия уходила чуть в сторону, эмаль Рады легла неровнее, чем на вывесках, а весы Ефима получились суровыми, почти упрямыми. Но в этом было главное: каждая рука оставила свой след. Это была не покупка, не знак власти, не попытка присвоить меня через украшение.

Это был вопрос, выкованный теми, кто видел, как я училась выбирать.

— Ратмир, — сказала я.

Он не встал на колено. И хорошо. На ярмарочной площади это выглядело бы слишком театрально, а между нами и так было достаточно свидетелей, договоров, печатей и звонов.

— Я не прошу вас оставить ярмарку, — сказал он. — Не прошу стать тише, осторожнее или удобнее. Не прошу передать мне право стоять рядом. Я прошу только одного: позволите ли вы мне быть рядом по вашему выбору. Не вместо вашего дела. Не над ним. Рядом.

Площадь вокруг жила: смеялись дети, спорили мастера, скрипели сани, звенели чаши весов, Ульяна кому-то объясняла, почему хорошая свеча не может стоить как щепка. Но для меня всё это на несколько мгновений стало фоном. Я слышала только его голос и собственное сердце.