Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 97 – Лилия Тимолаева

— Совет прислал людей? — спросила Ульяна.

— Прислал наблюдателя.

— Опять наблюдателя?

— Одного. С протоколом, без права вмешиваться в цены.

— Чудесный человек.

— Вы его ещё не видели.

— Уже вижу по описанию. Мокрый лист в сапогах.

Я рассмеялась.

Совет за год изменился не так быстро, как хотелось бы, но достаточно, чтобы город заметил. Председатель, который требовал от меня брака с выбранным распорядителем, больше не сидел во главе стола. Двух советников сняли после княжеского разбора. Демьян Орлов покинул городскую управу и уехал в южные имения родственников. Савватия Кривца так и не нашли, но к весне из южной заставы пришли две связки бумаг с его печатью. Сам он не вернулся в Северин, зато его записи вернули городу то, что Совет годами прятал за словом «порядок». Этого хватило, чтобы снять с Всеволода часть позора и признать многие долги не долгами, а чужими поборами. Мне не дали всех ответов о последних днях прежней Соломеи, но вернули главное: её имя больше не служило удобной печатью для чужой лжи.

Долги ярмарки пересчитали трижды.

Сто восемьдесят семь гривен превратились в сорок две спорные, потом в девятнадцать подлежащих выплате, а к концу сезона — в семь, которые ярмарка погасила сама, открытым сбором и частью прибыли. Я настояла, чтобы последняя запись о погашении висела в весовой всю весну. Не для гордости. Для тех, кто годами верил, что долг Вороновых — позор ярмарки. Пусть видят: долг бывает настоящим, а бывает сделанным из чужой жадности, закрытых книг и страха.

Злата Ружинская уехала из Северина через два дня после суда.

Она не бежала. Такие, как Злата, не бегут, если можно уехать красиво. Её сани прошли по главной улице при свете дня, слуги были одеты безупречно, вещи уложены ровно, лицо самой Златы оставалось спокойным. Но торговый дом Ружинских потерял право на ярмарочные поставки, долги, которые они выкупали, зависли в княжеской проверке, а ветвь с пятью листьями на бумагах больше не вызывала у людей прежнего трепета. Страх с неё сняли не сразу. Но первый слой сорвался именно тогда, когда ярмарочный знак указал на неё при всем городе.

Иногда я думала о ней.

Не с жалостью. С осторожностью. Злата не была женщиной, которая исчезает из истории только потому, что проиграла площадь. Но этот роман заканчивался не её возвращением. Он заканчивался тем, что я больше не смотрела на дорогу в ожидании её саней.

— Хозяйка, — в дверь заглянул Федот Коробейник, вытянувшись почти на целую голову за год. — Остап велел спросить, вы главный список уже подписали или опять будете читать каждую строку до первого звона?

— Передай Остапу, что читать строки до подписи — вредная привычка, от которой я не собираюсь избавляться.Ульяна кашлянула.Федот кивнул серьёзно, но глаза у него смеялись.— Так и передам. Только он скажет, что из-за вашей привычки первый звон однажды начнётся на второй день.— А ты скажи, что благодаря моей привычке у него вообще есть где ворчать.Федот исчез, унося ответ, и через открытое окно вскоре донеслось остапово:— Слышал!Ульяна покачала головой.— Эти двое скоро будут спорить даже через закрытую ставню.— Остапу полезно.— Федоту тоже.

Я подписала список мест. В этом году их было уже не девять и не три ряда. Ярмарка выросла до семи полных рядов и двух временных. Медовый, свечной, ткацкий, ремесленный, плетёный, кожевенный, дорожный. Отдельно — ученический угол, который мы открыли весной по настоянию Настасьи и Рады. Совет сначала возмутился, что ученики не имеют права на самостоятельный сбор, но книга показала: если труд есть, имя должно быть видно. Ученики платили не серебром, а работой на общие нужды — расчисткой, переносом товара, ремонтом вывесок, помощью старшим мастерам. И никто больше не называл это милостью.