Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 95 – Лилия Тимолаева

— Это заявление пристава? — спросила я, потому что иначе голос мог дрогнуть.

— Нет.

— Тогда чьё?

Он не улыбнулся. Но в лице появилась та открытая честность, которую я уже научилась узнавать.

— Моё. Если я когда-нибудь встану рядом с вами, то только по вашему выбору. Не по решению Совета. Не по договору. Не по страху. И не сегодня, когда вы устали настолько, что можете согласиться просто потому, что день наконец-то закончился.

Я долго молчала.

Раньше тишина была клеткой. В зале Совета, в чужих воспоминаниях, в доме Вороновых, где прежняя Соломея, возможно, стояла у двери и не знала, как заставить себя быть услышанной. Теперь тишина стала моей. В ней можно было подумать. Выбрать. Не оправдываться.

— А если я не соглашусь никогда? — спросила я.

— Тогда буду уважать это так же, как сегодняшний отказ Совету.

— У вас опасная привычка говорить правильно в самые неудобные моменты.

— Вы тоже ей научились.

Я улыбнулась. Устало, уже без прежнего напряжения.

— Вы спрашивали тогда, кто я теперь.

— Да.

— Я всё ещё не знаю до конца. Но сегодня впервые мне не страшно узнавать дальше.

Он кивнул. Не потребовал ответа. Не сделал шага ближе. И именно поэтому я сама протянула руку.

Я протянула руку без обещаний, без долга и без благодарности за спасение. Это был мой выбор. Ратмир посмотрел на мою ладонь, потом осторожно взял её. Его рука была тёплой после перчатки, крепкой, но не сжимающей. Я могла убрать свою в любой момент. Не убрала.

На площади колокол ударил раз, потом второй, потом третий.

Зимняя ярмарка зазвучала полным звоном. Не требовательно, как утром, а широко, свободно, будто город наконец услышал то, что пряталось под снегом много лет. Люди у ворот остановились. Кто-то обернулся. Ульяна подняла свечу. Остап снял шапку. Рада рассмеялась и мазнула красной краской новый знак на доске. Савелий сказал что-то ворчливое, но никто не услышал из-за звона.

А потом город начал произносить моё имя: сначала у медового ряда, потом у ткацкого, потом у ворот, у северной калитки, у весовой, возле центрального камня. Не шёпотом, не с жалостью и не с насмешкой — вслух.

Соломея Воронова.

И я наконец поняла: имя мне вернули не бумаги и не Совет.

Его вернула ярмарка.

Эпилог. Через год

Первый снег нового сезона выпал ночью.

К утру Северин стоял светлый, чистый и деловитый, как город, который проснулся раньше обычного ради большого дня. Крыши покрылись ровным белым слоем, на оконных ставнях висел тонкий иней, из труб поднимался дым, а на улицах с самого рассвета скрипели полозья. Ехали сани с тканью, берестяными коробами, свечами, бочками для взвара, резными досками, корзинами пряников, мотками шерсти, связками деревянных ложек и тяжёлыми ящиками с железными скобами.

В прошлом году такие сани могли бы объехать Северную окраину стороной.

Теперь они сами сворачивали к ярмарке.

Я стояла у окна весовой избы и смотрела, как на площадь въезжает первая подвода Мирона Ткача. Мирон сидел рядом с возницей, укутанный в старый тулуп, но шапка на нём была новая, с добротной тесьмой по краю. Настасья ехала следом в маленьких санях, прижимая к себе короб с образцами узоров. За этот год она стала не просто “женой ткача”, как когда-то пытались сказать при людях. Теперь у неё был свой ткацкий стол, своя книга заказов и три ученицы, которые спорили с ней о нитях так горячо, что Мирон однажды сказал: ткацкий ряд звучит громче кузнечного.