Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 94 – Лилия Тимолаева

— Ладно. Но кто назовёт меня начальницей, тот неделю моет формы.

Её записали как старшую мастерского круга.

Я стала хозяйкой зимней ярмарки.

Не по милости Совета. Не через фамилию Вороновых. Не по браку, не по отказу, не по чужой сделке. Моё имя внесли в открытую книгу после полного звона, печатей рядов и решения управы. Писарь долго выводил строку, потому что руки у него всё ещё дрожали. Рада стояла рядом и следила, чтобы буквы были крупными. Савелий сказал, что для такого случая нужен отдельный резной знак, иначе всё выглядит “по-чиновничьи уныло”. Ефим ответил, что сначала надо починить петли на третьем навесе, а потом уже украшать мою славу.

Я слушала их и думала, что счастье, оказывается, может пахнуть мокрым деревом, воском, чернилами, горячим взваром и железной пылью.

Первый полный торг продолжался до вечера.

Люди покупали уже не из жалости и не из любопытства. Спорили, выбирали, возвращались, приводили соседей. Варвара Нитяная пришла сама и поставила свой узел на спорное место, которое к вечеру перестало быть спорным. Борис помогал Федоту носить короба. Настасья приняла три заказа. Мирон впервые за всё время громко рассмеялся. Аглая продала все большие свечи и сказала Ульяне, что та неправильно ставит цену на фигурные, после чего они спорили полчаса и продали ещё пять маленьких.

К сумеркам полная книга лежала у весовой, и я смотрела на неё как на живое сердце площади.

Ратмир всё это время оставался рядом, но не вмешивался. После решения управителя его служебная задача вроде бы закончилась, однако он не уехал. Говорил с Владиславом Петровичем, принимал последние заявления, проверял, чтобы спорный отказ и подлинник договора опечатали правильно. Когда город начал расходиться, он подошёл к центральному кругу, где я стояла одна.

Почти одна. Потому что теперь эта площадь уже не оставляла меня в одиночестве по-настоящему.

— Хозяйка зимней ярмарки, — сказал он.

Я повернулась к нему. В его голосе не было насмешки.

— Звучит непривычно.

— Город привыкнет.

— А вы?

Он посмотрел на ряды, на вывеску, где серебряные буквы уже погасли, но след света остался в древесине. Потом снова на меня.

— Я привык видеть людей в тот миг, когда у них забирают права. Реже — когда они возвращают их себе.

— И как зрелище?

— Требует уважения.

Я опустила глаза, потому что от этих простых слов стало труднее дышать, чем от всех речей Совета. Сегодня мне кланялись люди, спорили со мной, признавали, записывали моё имя. Но именно это спокойное “требует уважения” вдруг задело глубже.

— Вы завтра уедете? — спросила я.

— В управу. Дела по Совету только начинаются.

— Значит, всё ещё служба.

— Да.

Пауза между нами была мягкой, но не пустой. За ней слышались последние голоса, скрип саней, смех Федота, ворчание Остапа, который загонял всех закрывать лавки по правилам.

— Соломея Андреевна, — сказал Ратмир.

Я подняла голову.

Он впервые выглядел не только собранным. Не растерянным, нет. Но так, будто слова, которые он собирался сказать, не имели готовой служебной формы.

— Сегодня Совет попытался выдать вас замуж, чтобы получить ярмарку.

— Я заметила.

— Я не стану просить вашей руки как способ защитить вас, укрепить положение или получить власть над тем, что вы подняли.

От этих слов площадь вокруг словно отступила на шаг. Не исчезла, нет. Просто дала место тишине, в которой можно было услышать не колокол, а собственное сердце.