Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 96 – Лилия Тимолаева

Северная зимняя ярмарка готовилась к первому торгу нового сезона.

Не к спасению. Не к суду. Не к проверке, не к угрозе, не к попытке доказать, что мы имеем право дышать.

К настоящему торгу.

За год площадь изменилась так, что иногда мне приходилось останавливаться и вспоминать её прежней нарочно. Перекошенные ворота выправили. Главные створки теперь открывались легко, но северную калитку никто не закрыл и не спрятал обратно. Над ней висела новая резная доска: “Труд входит первым”. Эту надпись вырезал Савелий, а Рада раскрасила буквы глубоким синим и тёплым красным. Они спорили из-за каждого завитка три дня, потом оба сделали вид, что недовольны, и оба каждый раз проходили мимо с гордым лицом.

Весовую избу подняли почти заново, но старый стол оставили. На нём всё ещё были царапины, пятна воска и следы того утра, когда мы нашли договор под центральным камнем. Книги теперь хранились не в тайнике, а в большом открытом шкафу за стеклом и решёткой. Не для красоты — для памяти. Подлинник старого договора лежал в хозяйской кладовой под пятью печатями, но копия висела на стене, рядом с правилом, которое я перечитывала чаще других:

“Честный ряд начинается с честной меры”.

За этот год я поняла, что мера нужна не только для товара.

Ею проверяются обещания, власть, страх, благодарность, даже любовь.

— Госпожа Воронова, — раздалось за спиной, — если будете стоять у окна с таким видом, люди решат, что вы опять ждёте нападения Совета.

Я обернулась.

Ульяна Медовая вошла в весовую без стука, как человек, который имел на это полное право и ещё год назад выгнал бы любого, кто стал бы спорить. На ней была тёмная шерстяная шаль, новая, но без лишнего богатства. На поясе — связка маленьких ключей от мастерских кладовых. В руках она держала дощечку с расписанием мест.

— Я не жду нападения Совета, — сказала я. — Я проверяю, не застряла ли подвода Рады у ворот. Если она опоздает, Савелий объявит, что красильщицы задерживают развитие ремесленной мысли.

— Савелий уже объявил. Рада ответила, что ремесленная мысль без цвета похожа на старый сапог.

— Значит, день начался правильно.

Ульяна подошла к столу и положила расписание рядом с открытой книгой. Бумага была исписана крупно, аккуратно, с цветными отметками по рядам. Ульяна так и не позволила называть себя начальницей. В книге она значилась старшей мастерского круга, но весь город всё равно знал: если в ряду возникал спор, сначала шли к Ульяне, а уже потом ко мне. Иногда сразу ко мне, если спорили с самой Ульяной.

— Варвара Нитяная просит ещё половину места для поясов, — сказала она. — Говорит, ученицы разрослись.

— У неё теперь трое?

— Четверо. Борис тоже помогает, хоть и делает вид, что просто носит ящики.

Я улыбнулась.

Варвара пришла на ярмарку полностью только к середине прошлого сезона. Сначала ставила один пояс на спорное место, потом два, потом принесла целый узел и стояла рядом так прямо, что никто больше не решился упоминать её страх. Борис ушёл из обоза Ружинских сам, до того как его успели выгнать. Теперь он работал у Трифона Колесника и умел чинить тележные втулки лучше многих взрослых.

— Дадим половину, если соседний угол согласен, — сказала я.

— Согласен. Матрёна сама попросила. Ей тяжело держать два стола.

Я сделала отметку. Рука больше не дрожала над книгой. В первый день я выводила имя Соломеи так, словно чужая подпись могла меня выдать. Теперь перо слушалось уверенно. Не потому, что я стала другой полностью. Я всё ещё иногда просыпалась от обрывков чужих воспоминаний. Всё ещё не знала, что в прежней Соломее было страхом, что обманом, что молчанием, а что попыткой выжить. Но теперь её имя не жгло мне ладонь. Я носила его как работу, принятую на себя и выполненную честно.