Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 54 – Лилия Тимолаева

— Тогда у нас с вами почти полное согласие.

Он задержался рядом, пока я записывала общий знак. Писать было трудно. Пальцы озябли, перо цеплялось за бумагу, чернила густели. Я ошиблась в слове “ремесленный”, зачеркнула, переписала. Ратмир молча подвинул фонарь ближе. Не взял перо. Не предложил написать за меня. Просто сделал так, чтобы я видела строку.

Это было именно то, что я могла принять.

— Вы не похожи на женщину, которую я видел раньше, — сказал он негромко.

Я не подняла головы, но перо остановилось.

Вокруг стучали, спорили, смеялись устало и зло. Ульяна велела Федоту не таскать свечи рядом с краской. Остап проверял ворота. Мирон с Настасьей развешивали ткань, и их тени ложились на снег двумя длинными полосами. Никто не смотрел на нас, но мне всё равно показалось, что эти слова прозвучали громче, чем надо.

— Раньше вы меня часто видели? — спросила я.

— Достаточно, чтобы запомнить молчание.

— Может быть, тогда мне нечего было сказать.

— Может быть. А может, вам не давали говорить.

Я закрыла книгу. Перед глазами на мгновение всплыл коридор, закрытая дверь, голос Всеволода: “Не подписывай сразу”. Потом другое — Злата у зеркала, чужая улыбка на похоронах, писарь, боящийся зачёркнутой строки.

— Я больше не собираюсь быть той, кого удобно списать, — сказала я.

Ратмир ничего не ответил. Но когда я всё-таки посмотрела на него, увидела не жалость, не подозрение и не ту служебную осторожность, с которой он встретил меня в первый день. В его лице было уважение. Сдержанное, неуютное, будто он сам ещё не решил, что с ним делать, но уже не мог убрать.

И этого оказалось достаточно, чтобы я снова открыла книгу.

К трём часам ночи у нас появились три рабочих ряда: ещё неровные, собранные наспех, но уже такие, которые можно было показать свидетелю. В медовом ряду Ульяна, Аглая и Матрёна поставили товар, меры и взносы. В ткацком — Мирон, Настасья и Рада закрепили места, вывесили ткань и образцы. В ремесленном — Савелий, Ефим и Трифон собрали общую стойку, разложили работу и внесли свои обязательства не словами, а вещами: планками, скобами, осью и записью на утренний ремонт.

Я сверяла книгу с копией. Остап проверял дощечки. Ратмир поставил свидетельную отметку не на каждую строку, а на общий лист принятия трёх рядов: “Осмотрено до рассвета, требуется подтверждение первым звоном”. Формулировка была осторожной, но честной. Он не давал нам победу раньше времени. Он фиксировал, что мы сделали работу.

Потом начались новые проблемы.

Федот прибежал со стороны ворот запыхавшийся, красный от мороза.

— Там Варвара Нитяная, — сказал он. — С сыном. И ещё двое.

Остап поднялся.

— Я же говорил, она не придёт.

— Пришла, — Федот сглотнул. — Только плачет.

Варвара стояла за воротами, не решаясь войти. Невысокая женщина в старой шубе, с натруженным лицом и узлом поясов на руках. Рядом с ней был парень лет семнадцати, худой, злой и испуганный одновременно. За ними держались ещё две женщины с похожими узлами.

— Я не могу, — сказала Варвара, как только увидела Ульяну. — Мне передали: если моё место появится у Вороновой, сына выгонят из обоза Ружинских. Мы без его платы не проживём.

Парень резко шагнул вперёд.

— Я сам уйду.

— Молчал бы, Борис, — устало сказала Варвара. — Сам он уйдёт. А есть что будем? Твои гордые сапоги?