Книга Офицер Моего Сердца, страница 4 – Ольга Дашкова

Три года сделали его другим.

Не внешне, внешне все то же: резкий профиль, короткие волосы с первой сединой у висков, которой раньше не было, взгляд, который смотрит чуть дальше, чем нужно для обычного разговора. Но что-то в посадке стало тяжелее. Что-то, что бывает у людей после. Я не знала после чего, и… знала одновременно.

— Юлия, — сказал просто так, без вопроса.

— Артем Иванович, — ч подняла голову.

Он кивнул, потянулся за хлебом. За столом было шумно, нас никто не слушал, и именно это было странно, вот так, оказаться в пузыре тишины посреди общего праздника.

* * *

Разговор начался случайно, как наверно начинается все настоящее. Влад поставил новую песню, кто-то за столом сказал «это что вообще», кто-то сказал «нормально», начался вялый спор. Я машинально сказала, не подумав:

— Это Земфира. Альбом две тысячи четвертого.

Несколько секунд тишины в нашем конце стола.

— Ты слушаешь Земфиру? — спросил Артем.

В вопросе не было снисхождения, только удивление. Настоящее, без украшений.

— Давно.

— Какой альбом лучший?

Вот этого я не ожидала. Что он спросит всерьез. Что будет ждать ответа, а не кивнет вежливо и отвернется.

— «Четырнадцать недель тишины», — сказала, после секунды. — Но это субъективно. Зависит от того, что нужно.

— А тебе что нужно?

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Смотрел ровно, без подтекста, просто вопрос. Просто человек, который хочет знать ответ.

— Когда нужно, чтобы поняли без слов, — сказала наконец. — Этот альбом.

Он помолчал секунду.

— Хороший критерий.

И все. Но это «хороший критерий» прозвучало не как вежливость. Как — признание. Я слышу, что ты говоришь. Я принял это всерьез. Ничего особенного не произошло. Просто два человека поговорили о музыке на дне рождения.

Просто.

* * *

Мы говорили еще минут двадцать, может тридцать, я не считала. Он спрашивал, я отвечала, иногда я спрашивала, он отвечал коротко, но не закрыто. Оказалось он много читает. Говорили о городах, он был в нескольких, я только мечтала. О том, меняется ли человек от места или место от человека, это уже я сказала, и он на секунду посмотрел на меня иначе.

Я замечала все. Вот в чем была проблема.

За три года я думала, что стала умнее, что научилась не считать шаги на лестнице, не придавать значения трем секундам, жить рядом с этим тихо и не задыхаться. И все это было правдой… пока он не сел рядом.

Пока не начал смотреть так, как смотрит сейчас. Внимательно, именно на меня, как на человека, который говорит что-то не бессмысленное.

Этого оказалось достаточно. Этого, как выяснилось, всегда было бы достаточно.

Потом Влад затащил его к другому концу стола, были тост, объятия, фотография. Пузырь лопнул. Я осталась сидеть, налила себе сока, которого не хотела, и смотрела на свой стакан.

Что-то изменилось. Я не знала как это назвать, и называть не собиралась, потому что уже знала: слова делают вещи настоящими. Но это что-то сидело теперь в груди по-другому.

Не привычным тупым давлением, как три года подряд. Острее. Живее. Хуже.

Он меня увидел.

Не как Влада-младшую-сестру, а как человека. Как собеседника. Как кого-то, кому задают вопросы и ждут ответа. Это было хорошо. Это было… невыносимо хорошо, именно потому что меняло все и не меняло ничего.

Ему двадцать девять, почти тридцать. Мне семнадцать. Он служит с моим братом и смотрит на меня теперь иначе. Просто — иначе. Этого слова мне хватит надолго и не хватит совсем.