Книга Болотное предание, страница 217 – Ольга Лопатина

— Уж не помутили ли Боги твой разум, Яронег? Или это уловка, потому что ты уже несколько месяцев как охладел ко мне? А Чистозвана, она всегда умела нравиться мужчинам.

Немая боль и невыплаканные слезы, которые застыли в светло-серых глазах его любушки ранили Яронега больнее, чем тьма упрёков. Вот так же спокойно когда-то Гордеслава отреклась от своей земной жизни. Но не утопится же в самом деле Милава? Она, как меч рейнской ковки, редкая, надёжная, закалённая. Гордеслава же была похожа на сулицу, которую смастерил неловкий оружейник. Сломалась при первой возможности, ещё не пригодившись в бою. Теперь, когда он терял Милаву, то обида прошла, а полюбовница стала ему дороже прежнего.

— Ты прекрасно знаешь, Милава, с кем моё сердце. И ещё, — тут голос князя стал каким-то робким и даже просящим, — я хочу попросить у тебя прощения.

— За то, что женишься на моей подруге былой?

— Нет. Не за это. И не за женитьбу на Гордеславе. Тогда я поступил, как должно. Так же я делаю и сейчас. Я повёл себя не очень порядочно с тобой, когда обманывал и клялся в несуществующей любви. Тогда я не думал, что ты станешь мне настолько дорога. Странную нить спряли для нас норны. Сейчас я жалею, что причинил тебе столько боли, горя и страданий.

— Перестань, Яронег, — почти взвизгнула обычно сдержанная Милава. — Я. Я не желаю другой Доли для себя. Когда-то я была глупой девчонкой, мечтающей о воинской славе. Но я поняла, что моя судьба умереть рядом с тобой. Я простила тебя. Я давно простила тебя, но поняла это только сейчас, когда ты сам раскаялся во всём. Повинную главу и меч не сечёт.

Она притянула к себе голову любовника и стала жадно целовать его русые кудри. Позже Милава спросила тоном обречённой головницы:

— Когда свадьба?

— Сейчас как раз месяц листопад, — ничего не выражающим тоном ответил любовник, — не надо затягивать с брачным пиром.

— Да, у некоторых народов этот месяц так и зовётся свадебник, — вымученно улыбнулась Милава.

— Не в этом дело. На наш брачный пир званы утопленники, — нехотя признался Яронег.

— Какие ещё утопленники? — не поняла Милава. Всё происходящее казалось ей горячечным бредом.

— Такие, — обречённо махнул сильной рукой Яронег, — Гордеслава и мой батюшка.

— Но они же не должны попасть в наш град.

— Завтра я перед всем честным народом позову их в гости, а муромский чародей проведёт нужный обряд.

Милава долго молчала, а когда заговорила, то её по-хазарски смуглое лицо было бледнее свечения луны.

— Не делай этого, Яронег, я тебя молю и заклинаю памятью твоей матери, Златокаменском и всем, что тебе дорого. Ты можешь повторить судьбу Бальдра.

— Ох уж эти варяжские предания, — подбоченился храбрый воин, — не думай о дурном, моя лада. Пока ещё я могу тебя так называть. У меня есть ещё медвежья шкура и лук, метко разящий, выросший из сердца колдуньи злокозненной.

— А вдруг это оружие потеряет свою силу из-за твоего нового волеизъявления? — не сдавалась дотошная Милава. — А шкура? Гм. Ты же не знаешь, когда придёт конец её службы.

— Довольно. Ты говоришь, как старуха, причитающая над телом последнего родича.

Милава обиженно умолкла. Яронег и сам не мог подавить своих душевных терзаний, но подобно всем слабохарактерным людям, цеплялся за блазня надежды, как утопающий за обломки кнорра.