Книга Болотное предание, страница 156 – Ольга Лопатина

— А когда помрём,

За родным холмом

Нас схоронят,

Как любили мы,

Как дружили мы,

Будут помнить.

Лицо Чистозваны за одно мгновение побелело, как лебединое перо. Ретивое же сердечко затрепыхалось, точно пойманная белка. Между нею и пришельцем была плотная стена дождя. Но ещё сильнее их разделяла стена вражды, которую невозможно было миновать так легко как водяные потоки. Она опустила мокрые мохнатые ресницы на бледные щёки и досчитала до пяти. Открывать глаза было страшно. Страшно было вновь обмануться. Казалось, что стоит ей коснуться этого видения, как оно само рассеется, подобно утренней звезде, напуганной слепящими лучами солнца.

Через пять секунд, показавшихся ей пятью долгими столетиями, девушка раскрыла глаза. Ничего не изменилось. Знакомая рослая, плечистая фигура стояла всего в нескольких шагах от нее. Только в волосах, отливающих чёрным шёлком, появились белые, как иней, нити.

«Возможно, это любостай, — подумала Чистозвана, — он зачастую является к одиноким и тоскующим женщинам».

Или сам огненный змей почувствовал её тоску и решил выпить душу. А может и само Лихо Одноглазое решило помститься за дочурку или просто-напросто пришло к несчастной девке. Счастливого и нежить стороной обойдёт, а несчастного — с потрохами слопает. Люба им чужая печаль. Правда, змей предпочитает входить к вдовам. Свинья так опасалась змея, что спала в одной комнате с Бабой-Ягой, которая посмеивалась над страхами славницы. Но Свинья надевала рубаху наизнанку, мыла голову специальными травами. Окончательно Баба-Яга озлилась, когда легла спать поздно ночью и обнаружила, в постели семена льна и мака. Свинья перепутала лежанки и насыпала семена на соседнюю перину. Весенка бы одобрила поведение девушки, но Яга разгневалась и изгнала суеверную мокшанку из своей опочивальни, предварительно заставив хорошенько выбить тюфяки и перины да впредь забыть о глупостях.

— Что тосковать о Вадиме, когда ты с ним видишься чаще, чем иные жёны со своими мужьями? Да и не явится змей в мои чертоги. Ты сама подумай, если бы этот безобразник прилетал бы к каждой, кто переживает из-за гибели милого, то много ли народу бы под срединным небом осталось?

Свинья тогда пригорюнилась, но справедливость мудрой лесной чародейки признала.

Чистозвана почувствовала, что ей всё равно, кем является этот гость, пришедший, несомненно, по её душу. Она так истомилась, что готова была хоть в само Закрадье кинуться. Минута счастья стоит унылых месяцев ожидания. Она ступала босыми стопами по мокрой, прохладной и острой траве, ранящей нежную кожу. Это несомненно был её ясный сокол, прошедший сквозь все опасности зачарованного леса и вернувшейся к ней. В своих руках он держал жемчужно-белые пышные гроздья калины. А на шее ведуна красовался алый шнурок.

«Такой повязывают себе непраздные женщины, чтобы уберечься от тёмных сил, которые могут погубить будущее дитя», — с каким-то смехом заметила про себя Чистозвана.

Велислав молчал, пристально глядя на дрожащую от холода хрупкую фигурку. Внезапно он отбросил цветы, которые собирал с такой тщательностью. Букет упал в прозрачную воду малюсенького лесного ручейка, служившего барьером между прогалиной и березняком. Чистозвана с неким сожалением проводила цветы глазами. Порой девицы плели венки и бросали их в Итиль. Считалось, что та, чей венок уплывёт дальше всех, первой станет мужней женой. Чистозвана никогда не верила в подобные гадания, но теперь взволнованно смотрела на плывущие цветы калины. Потом-то она поняла, что они символизируют. Этим жестом Велислав показал, что впервые в жизни взял свои слова назад. Он провёл Вадима по калиновой дороге жертвы, и он же бросил своё решение в воду, как калиновые цветы. Но сейчас девушка была похожа на мокрую взъерошенную пташку и дрожала от холода. Тогда Велислав снял со своих плеч волчью шкуру и, не говоря ни слова, завернул Чистозвану в мех убитого хищника. Она не спрашивала, куда он её несёт. Чистозвана только склонила головку на мощное плечо ведуна и улыбнулась. Она чувствовала как тёплые ладони согревают её продрогшие ступни. Казалось, что этот жар дошёл до самого сердца, наполняя всё существо негаданной радостью. До этого она была барвинком, выросшим на скале, а теперь чувствовала себя диковинным садовым цветком, который появился на свет для того, чтобы его холили и лелеяли. Теперь она была не одна.