Книга Корпус тайных наук, страница 161 – Саша Мирович

В горле пересохло от желания выкрикнуть что-нибудь восторженное, приветствовать Алексиса как триумфатора. Александр стиснул зубы, изо всех сил стараясь сдержаться, но тут не сдержался император: одним движением поднявшись с места, он разразился аплодисментами, до того щедрыми, что дух захватило.

— Браво, юноша, браво! – Глаза его сверкали радостью, живым огнем. – «Темноту рассеять светом»! «Песнь свершенных здесь чудес»! А?! Верно, все верно, юноша, для того это место и было создано, чтобы вы и такие, как вы, совершали чудеса! Ну же, господа, – он обернулся к комиссии. – Что же вы? Неужели мне одному пришлось по нраву?

Келейников выглядел оглушенным и сбитым с толку, Василий Федорович – растерянным, Овинов сперва побагровел, слушая своего ученика, затем позеленел, а теперь просто застыл истуканом, сверля его взглядом. Первым поднялся Соболевский, счастливый, пораженный и будто слегка захмелевший, за ним Гавранек, Берендт, Леви, очнувшийся директор. От аплодисментов зазвенел воздух.

Александр во все глаза смотрел на Алексиса, на которого обрушилось не одобрение даже – настоящее признание. А тот словно внезапно растерял всю удаль: потрясенный, оробевший, он переводил взгляд с императора на директора, с директора на Соболевского и обратно и, похоже, поверить не мог, что в самом деле все это слышит. А еще его, кажется, стал душить воротник: он то и дело тянул и дергал его, как если бы никак не мог сделать глубокий вдох.

— Ну что же вы, друг мой? – с улыбкой обратился к нему император, знаком остановив аплодисменты. – Что же вы замерли? Вы же понимаете, что прошли испытание достойно? Вам же, должно быть, есть что сказать?

— Я… мне несомненно… – Алексис охрип и сбился на полуслове. Несколько долгих секунд казалось, что он не заговорит снова, но потом ему все же удалось справиться с собой: – Я бесконечно благодарю вас, государь! Я… счастлив больше, чем в любой другой день своей жизни. И клянусь вам словом и честью чародея: мы свершим все чудеса, которых от нас ждут, и множество тех, которых еще не ожидают! – закончил Алексис почти так же уверенно и звонко, как начинал свой ответ. Но тут же прерывисто вздохнул, побелел, как бумага, вновь дернул себя за ворот и сбивчиво прибавил: – Государь, я прошу прощения… Василий Федорович… – Отчаянный взгляд метнулся к директору. – Мне… Я, кажется, задыхаюсь, мне нужно на воздух… – С этими словами Алексис развернулся и, спотыкаясь, через весь зал бросился к дверям и исчез за ними.

Несколько мгновений все смотрели ему вслед – кто удивленно, кто обеспокоенно. Среди последних был и император, который, оправившись от недолгой растерянности, требовательно поинтересовался у директора:

— И как же это понимать, Василий Федорович?

— Обычное опустошение после чародейской вспышки. – Директор улыбнулся вполне безмятежно: кажется, он постепенно убеждался, что день может закончиться безоблачно. – Не знал, по чести говоря, что подобное возможно у чародеев-поэтов, но вот поди ж ты… Похоже, наш дебошир Полев не так уж неправ, а, Дмитрий Порфирьевич?

Потом были дифирамбы Алексису, цветистая хвалебная речь, которую вынужденно произнес Овинов, с каждым словом все больше зеленея, уход Гавранека, который настоял на том, чтобы самому разыскать сбежавшего поэта и проверить, не нужна ли ему помощь. Все это время остальные экзаменующиеся перешептывались, стараясь быть не громче, чем шелестящая листва. Александр с Жанно, сами снедаемые тревогой, по очереди успокаивали всех, кто волновался за Алексиса.