Книга Корпус тайных наук, страница 119 – Саша Мирович

Келейников добродушно кивнул ему, и Алексису вдруг вспомнилось: эти двое, по словам Соболевского, когда-то посвятили себя одному и тому же делу с одинаковой страстью. Может, они и друзьями успели побыть?

Келейников между тем сделал пару шагов вперед и обратился к классу:

— Господа, за то время, что я провел среди вас, вы показали мне себя с наилучшей стороны. Я впечатлен вашими знаниями, умениями и особенно – дерзновением. – Он посмотрел на Алексиса, и тот выдержал взгляд, напомнив себе, что надо выглядеть как можно достойнее. – И все-таки мне ни разу не довелось увидеть вас во всей красе, – продолжил Келейников, глядя теперь уже на Федю. – Полагаю, большой экзамен, на котором вы сможете продемонстрировать все свои таланты и склонности, даст мне такую возможность вернее, чем что-либо другое. Потому, думаю, этот рождественский праздник знания доставит радость всем нам. Вы докажете, каким успехом чародейства российского стал наш Корпус, а я почту за честь и радость представить подробный отчет в Петербурге, – он с улыбкой обвел класс пристальным взглядом. – Готовьтесь, господа, уверен, это не составит для вас труда. Адам Николаевич, – Келейников на прощание слегка поклонился профессору, затем обернулся к директору: – Василий Федорович, посмотрим лаборатории?

— Разумеется, – вот теперь Черешин улыбнулся уже по-настоящему. – Прекрасно помню вашу любовь к хорошо оснащенным лабораториям, друг мой.

Когда они вышли, общаясь вполне приятельски, в классе на несколько секунд повисла пронзительная тишина. Кто-то переглядывался, кто-то всматривался в Соболевского в ожидании каких-нибудь его ремарок, но новость явно никого не оставила равнодушным.

— Что ж, – произнес наконец профессор. – Два экзамена вместо одного – это серьезно, и вдвойне серьезно то, что первый из них ждет вас не далее как через два месяца. Полагаю, без латыни там не обойдется, и тем больше причин немедленно уделить ей внимание. Не так ли, господа? – Соболевский улыбнулся, и класс тотчас согласно загудел в ответ.

Алексис в этом гуле не участвовал, он и профессора-то едва слышал. До латыни ему сейчас ни на грош не было дела, он крутил в уме одну-единственную мысль: чертов экзамен совсем скоро, участвовать в нем придется всем – и наверняка нужно будет демонстрировать свои умения в том, что выбрал главным призванием. Что будет делать Федя? Федя со всеми его бедами? Федя с его «смертным ужасом» и бешеными крабами?

«Черт бы меня драл!» – Алексис схватился за голову, пытаясь угомонить воцарившийся в ней хаос.

Он с трудом дотерпел до окончания урока, а потом схватил за руку проходившего мимо Тосю, шепнул ему на ухо:

— В половине восьмого в библиотеке. Передай всем нашим. – И немедленно ускользнул в толпу, размышляя на ходу, как бы притащить в библиотеку болеющего Ховрина, с которого Отто Францевич наверняка глаз не спускает.

День выдался насыщенный, радовало только то, что почти все занятия были не магическими: право, математика, история. Это хоть позволяло не опасаться, что Федя случайно устроит новый взрыв и что ровно в этот момент в кабинет сунет свой аккуратный нос господин Келейников, дышло ему в поддувало.

Вечером, кое-как проглотив ужин, Алексис попытался прорваться в лазарет. Опасения оправдались: Отто Францевич стеной встал на его пути, не поверил ни в одну замечательную выдумку, а потом и вовсе заявил, что пациент спит. Пришлось отступить: в конце концов, посовещаться с Ховриным можно и потом, после общего обсуждения.