Книга Корпус тайных наук, страница 118 – Саша Мирович

Алексис не удержался от смешка и уселся на пол рядом с дверью, продолжая наблюдать за стараниями друга.

— Ладно, я посижу с тобой, пока не закончишь.

Ему подумалось, что магия Феди запросто снова может дать осечку, и тогда он в лучшем случае провозится до утра, а в худшем и вовсе придется профессору Берендту вызволять Жанно. Будет нечестно оставлять друга наедине с этим всем.

К счастью, обошлось без посторонней помощи, и закончилось все даже задолго до утра. Минут десять Алексис развлекал Федю непристойными анекдотами, а тот возился с замком, и наконец в ручке что-то тихо щелкнуло. Можно было идти спать.

* * *

Сон был беспокойным, насыщенным и красочным: Алексис летал по небу на огромном красном петухе, который плевался огнем, а в конце скинул на голову Тулупову луну, в полете превратившуюся в гигантский блин. Проснулся, когда петух стряхнул его со своей шеи прямо в окно спальни и с громким кукареканьем улетел.

Подниматься с постели не хотелось. Все тело ломило так, будто это он дрался на дуэли и ему основательно намяли бока. Впрочем, надежды отлежаться не было: во-первых, Келейников мог заявиться на латынь с проверкой, а во-вторых, никто лишний ничего не должен был заподозрить о прошедшей ночи. Алексис со стоном сполз с узкой кровати, распахнул окно, впуская в комнату первые рассветные лучи, и отправился будить себя ледяной водой из умывального кувшина. В мокрую голову войдет больше науки.

Латынь в Корпусе вел Соболевский. Многие юстициары были ее знатоками, а он, судя по тому, что первым делом задал классу познакомиться с Катуллом, еще и искренне ее любил. Когда Алексис, мысленно себя подбадривая и припоминая на ходу стихотворные строчки, вошел в кабинет, профессор уже был там и о чем-то вполголоса беседовал с Елецким. Кажется, они спорили – тоже на латыни, причем Елецкий щеголял какими-то особенно сложными оборотами. Алексис решил, что вслушиваться сейчас выше его сил.

«Позер», – он наградил Елецкого сонной, хмурой улыбкой, раскланялся с профессором и поплелся к своему месту в дальнем конце класса. По пути невольно отметил: лицо Елецкого приобрело какое-то хитрое выражение. Интересно, что бы это значило?

Друзья собирались быстро: занятия Соболевского никто особенно не пропускал. Появились деловитые, сосредоточенные Федя и Тося, вошел сонный и бледный до желтизны Назиров, за которым неотступно следовал Винклер, сыпавший какими-то расспросами. За ними в класс проскользнул необычно тихий Тулупов, то и дело прикасавшийся к высоко повязанному шейному платку, и промаршировал к своему месту мрачный как туча Жанно в сопровождении бодрого Витольда, который, кажется, предвкушал латынь.

Класс уже собрался, и Соболевский поднялся, готовясь начать урок, когда дверь внезапно распахнулась снова. На пороге появился директор Черешин в сопровождении Келейникова. Василий Федорович улыбался, но только слепой не понял бы, до чего эта улыбка натянутая.

— Доброе утро, Адам Николаевич, – Черешин коротко кивнул Соболевскому, а потом повернулся к классу: – Доброе утро, господа, садитесь, прошу вас. Мы не отнимем у вас много времени. – Они с Келейниковым обменялись взглядами, и он продолжил: – Посовещавшись, мы решили, что лучшим способом показать всесторонне Корпус, а также продемонстрировать ваши умения и таланты будет особый промежуточный рождественский экзамен. Знаю, это необычно. – Василий Федорович слегка повысил голос, словно пресекая возможные споры. – Обычно вы экзаменуетесь лишь в конце года, в июне. Но тем лучше: вам предстоит в дальнейшем преодолеть немало внезапных трудностей и испытаний. Так отчего бы не начать сейчас? – Он слегка улыбнулся и посмотрел на своего спутника: – Осип Романович, вы, кажется, тоже хотели что-то сказать воспитанникам?