Книга Адмирал Империи – 63, страница 43 – Дмитрий Коровников

— Командующий! — Голос — высокий, сорвавшийся. — Контакт! Пять кораблей! Русские! С кормы, дистанция восемь тысяч, скорость нарастает!

Ясин Бозкурт стоял у кресла — он не сидел в нём уже несколько часов, — и первое, что он почувствовал, было не удивление. Узнавание. Как узнают знакомый почерк, даже не прочитав слов.

Хромцова. Кто же ещё.

Он оставил её без внимания — снял Сахи-Давуда с орбиты, бросил все силы на форты Василькова, — потому что побитые вымпелы 5-ой «ударной» не представляли угрозы. Расчёт говорил: корабли без щитов, экипажей и орудий — величина пренебрежимая. Расчёт был верен. Но расчёт не учитывал упрямство и мстительность вице-адмирала Хромцовой.

— Галерам — наперехват! — приказал адмирал-паша. — Крейсеру — щиты на полную! Боевая тревога!

Но тыловая зона — не строй, и секунд, нужных на разворот, у Бозкурта не было, а у Хромцовой для удара были. Клин вошёл в ремонтную группу, как нож в масло, и всё случилось одновременно: Волков на «Князе Таврическом» ударил ведущую галеру бортовым разрядом в упор — вспышка, потеря хода, горящий корпус остался за кормой, — а Орлов на «Рафаиле-2» не стал стрелять по второй, он вогнал в неё нимидийский форштевень под тупым углом, проломил борт и вышел, оставив рваную пробоину, через которую рвался наружу воздух. Две галеры — двадцать секунд. Бирюков на «Севастополе» работал по повреждённым крейсерам: первый даже не успел убрать ремонтную платформу — бортовой залп сорвал конструкцию взрывом, и крейсер, лишённый брони с правой стороны, погас; второй попытался запустить маршевые — два разряда в кормовые сопла, и он замер с дымящейся кормой.

А Пегов шёл к единственному боеспособному крейсеру — тому, что стоял правее флагмана, с включёнными трансляторами, уже разворачивающему орудия. Крейсер успел дать выстрел — средним калибром — и попал «Полтаве» в правую скулу. Броня, и без того латаная, лопнула, выбросив струю газа. Пегов не отвернул. Он вообще не менял курс с момента, когда лёг на боевой, — шёл прямо, как снаряд, выпущенный из ствола, и в этой прямолинейности было что-то от самого Пегова: без хитрости, без манёвра, лоб в лоб.

«Полтава» — огромная, с обгоревшей надстройкой — надвигалась на крейсер с неумолимостью, от которой у капитана противника, видимо, дрогнули руки, потому что второй разряд пришёл в нос «Полтавы» криво, вскользь, — а третьего не случилось. Таранный нос линкора, покрытый шрамами предыдущих столкновений, вошёл в борт крейсера на уровне машинного отделения. Удар — и крейсер переломился, косо, по линии удара, как ветка, сломанная не до конца. Две половины, соединённые обрывками переборок, разошлись, и «Полтава» прошла между ними, стряхивая с себя чужие обломки.

— Есть! — рявкнул Пегов. — И больше не дёргайся!

Тридцать секунд от первого выстрела. Семь вымпелов вокруг «Баязида» — уничтожены, остановлены или горели. Ремонтные суда, не имевшие ни оружия, ни двигателей для бегства, дрейфовали прочь на маневровых, и никто не стрелял по ним — они были не опасны. Пространство вокруг османского флагмана, минуту назад наполненное тыловой рутиной — мерцанием сварочных дуг, перемигиванием навигационных огней, деловитым снованием платформ, — опустело. Обломки, газовые облака, тёмные силуэты обездвиженных кораблей — и в центре, одинокий, как последний столб рухнувшего здания, — «Султан Баязид».