Книга Адмирал Империи – 63, страница 62 – Дмитрий Коровников

Он помолчал. И я видел, как что-то в нём менялось — броня командующего трескалась, и сквозь трещины проступал человек. Не адмирал-паша Бозкурт, а Ясин, который когда-то привёл молодого капудан-пашу к султану, положил руку ему на плечо и сказал: «Этот — мой. Я за него ручаюсь». Слова, за которые платят репутацией. Слова, которые Рейс слышал — и которые сделали его тем, кем он стал.

— Я учил тебя, Рейс, — тихо, почти просительно, и этот тон, услышанный от человека, который не просил никого и ни о чём за всю свою жизнь, был страшнее любого крика. — Я тебя вырастил. Я за тебя поручился перед Селимом. Не делай этого.

Молчание. Долгое. Хронометр на переборке отсчитывал каждую секунду — и звук этот, сухой, ровный, был единственным, что оставалось в рубке, когда кончились слова.

Вместо адмиралов ответил Граус. Как всегда легко и непринуждённо:

— Дорогой Ясин-паша, — в слове «дорогой» было больше смерти и яда, чем во всех ятаганах османского флота, — представителем великой Османской Империи ведь не обязательно должен быть командующий флотом. Не так ли? Его может заменить… другой адмирал. Более дальновидный.

Бозкурт посмотрел на Рейса. И я увидел, как лицо адмирала-паши меняется — медленно, тектонически. Не ярость — нечто за её гранью: понимание. Понимание того, что человек, которого он вырастил из капитана в адмирала, за которого поручился перед султаном, — куплен. За деньги, а может — командирское кресло, в котором до этого дня сидел сам Бозкурт.

— Рейс, — одно слово. И в нём было всё: учебный полигон у Стамбула-прайм, первый абордаж, Фамагуста и Адрианопольская битва, бесконечные военные советы, чашки кофе в каюте флагмана, поручительство перед троном, — доверие, зачёркнутое, перечёркнутое, выжженное. Голос не дрогнул, но я видел его руки — и они дрожали. Впервые за весь этот день. Не от слабости. Не от раны. От горя человека, потерявшего веру.

Адмирал Рейс поднял глаза к камере. Лицо — красное, взгляд — влажный, горящий, с выражением загнанного зверя. Он заговорил — и голос, до этого контролируемый, дал трещину:

— Бозкурт — ты предатель! — Слова вырвались, как пар из лопнувшей трубы. — Предатель, продавшийся русским! Всем капуданам кораблей Южного космофлота — приказ командующего: начать атаку! Немедленно!

Командующего. Он назвал себя командующим. Граус купил его не провинциями — купил должностью. Одним креслом и одним титулом. Но, причём здесь вообще Граус и распределение должностей в ВКС Порты⁈ Я не понимал, но сейчас это было и неважно.

Экран погас.

В секунду, когда проекции растаяли, Хромцова уже действовала. Не замерла, не охнула — переключилась, как переключают тумблер из положения «переговоры» в положение «бой», и голос, которым она только что торговалась с адмиралами, стал голосом командира, готовящего оборону.

— Забелин! Связь со всеми вымпелами — открытый канал. Ермолов — абордажная готовность, усилить посты у стыковочных рукавов. Пегов — «Полтава» встаёт в заслон по левому борту «Баязида». Бирюков — по правому. Волков и Орлов — прикрытие буксируемых. Пападакис! (Даже до Айка добралась).

— Слышу, — голос Айка, донёсшийся из динамика, был спокоен, и это спокойствие стоило дороже любой бравады.

— Батареи — те, что стреляют, — перевести в режим заградительного огня. Не на поражение — на задержку. Каждая секунда — на вес золота.

— Не учите учёного, — и ко мне:

Александр Иванович?

— Я здесь, — ответил я, и одновременно с этим словом в голове щёлкнуло — не план, нет; план требует времени, которого нет, — но направление. Луч в темноте. — Агриппина Ивановна. У нас есть «Баязид».

Хромцова повернулась ко мне. Секунда — и я увидел, как в её глазах промелькнуло то же самое.

— У нас есть «Баязид», — повторил я. — Линкор адмирала-паши. Со стволами, со щитами, с двигателями. Который, к тому же, никто не захочет расстреливать, потому что он — собственность султана.

Бозкурт, стоявший у экрана с кулаками, сжатыми до белых костяшек, — повернулся. Старик, у которого только что убили не тело, а прошлое, — и в глазах, погасших секунду назад, мелькнуло что-то живое. Расчёт. Профессиональный, жёсткий расчёт солдата, который даже в горе считает стволы и углы атаки.

— Двое из троих точно не будут стрелять по «Баязиду», — подтвердил он, и голос его был хриплым, но ровным. — Не посмеют. Султан не простит. Используйте это.

За обшивкой — там, где армада, получившая приказ, перестала быть кольцом и становилась кулаком, — стволы уже разворачивались в нашу сторону.

Хронометр на переборке отсчитывал секунды, которых у нас больше не было…