Книга Адмирал Империи – 63, страница 33 – Дмитрий Коровников

Он не переспросил. Он слышал этот приказ дважды. Оба раза — перед тараном.

— Таранная готовность! — Его голос прошёл по кораблю, и «Афина» ответила: щелчки фиксаторов, скрип лонжеронов, принимающих тела экипажа. — Всем закрепиться!

Я вжался в кресло. Ремни стянули грудную клетку. На обзорном экране — корма «Мескени-гази». Растущая. Заполняющая всё поле зрения. Мёртвые сопла маршевых двигателей. Пробоины, из которых тянулся дым. Турецкая вязь на борту — название, которое через несколько секунд перестанет что-либо обозначать.

«Афина» шла на полной тяге.

— Ударю в пробоину, — сказал я, ни к кому не обращаясь.

— Вижу, — ответил Жила.

Форштевень «Афины» — нимидийская накладка, усиленная, рассчитанная на таран, — вошёл в кормовую пробоину «Мескени-гази» на скорости, от которой стрелки на приборах легли вправо и остались лежать.

Удар.

Выбило воздух — весь, разом. Швырнуло в лонжерон так, что хрустнуло в рёбрах. Не сломало — на грани. Гравикомпенсатор отключился на мгновение — и всё незакреплённое взлетело: осколки экрана, стилус с навигационного стола, капли крови с разбитой гарнитуры лейтенанта Деревянко — повисли в невесомости. Компенсатор вернулся, и всё обрушилось — звонко, с дребезгом, в рёве сирен.

Нос «Афины» увяз в чужом корпусе. Я почувствовал это не по приборам — по тому, как корабль перестал двигаться, как живое существо, упёршееся лбом в стену.

— Реверс! Маршевые — полный назад!

Двигатели взвыли. «Афина» попятилась — с визгом металла по металлу, с хрустом обшивки, вырываясь из чужого нутра. Дыра в корме «Мескени-гази» расширилась, обнажая внутренние палубы: переборки, красное мерцание, силуэты…

Линкор всё ещё стрелял. Последняя башня развернулась к «Афине».

— Ещё раз, — приказал я.

— Александр Иванович… — начал Жила.

— Ещё раз.

Второй таран — в ту же рану, расширяя, проламывая. Удар вышел легче: что-то внутри конструкции линкора было уже сломано необратимо. Лонжерон принял инерцию — ремни врезались в плечи, рёбра отозвались горячей пульсацией. Справа — короткий, сдавленный крик. Кто-то не выдержал. Живой — значит, мы тоже.

«Афина» снова попятилась. Форштевень вышел — искорёженный, с ободранной накладкой, но целый. Дыра в корме линкора теперь была такой, что через неё просматривались палубы насквозь.

«Мескени-гази» замер. Башни остановились. Маневровые — мертвы. Линкор дрейфовал, медленно проворачиваясь, и из пробоин вырывались струи газа, мгновенно кристаллизующиеся в вакууме.

На мостике «Мескени-гази» — в красном свете единственного плафона — адмирал Дерьяоглу стоял, вцепившись в поручни. Он услышал, как корпус стонет на низкой ноте, — и понял: корабль умирает. Успел подумать: «Мы не побежали». Больше — не успел.

Реакторный отсек, перегретый и лишённый контуров охлаждения, пошёл вразнос. Взрыв разнёс линкор изнутри — корпус лопнул по сварным швам, раскрылся, и в черноту вырвался ослепительный белый столб раскалённой плазмы, рассеявшийся за три секунды. На месте «Мескени-гази» осталась бесформенная масса оплавленного металла, медленно расплывающаяся в пространстве.

Я смотрел на это три секунды. Там были люди. Сотни. Секунду назад — были. Но, это враги…

Потом отвернулся. И включился обратно в бой, который заканчивался — не капитуляцией, а бегством. Уцелевшие османские корабли рвались к просветам, подставляя корму, получая прощальные залпы. Один за другим протискивались мимо дрейфующих остовов, цепляя их бортами. Пять — шесть — семь выскользнули наружу, к своим.