Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 282 – Джин Родман Вулф

— С уверенностью сказать не могу.

Уже не раз пожалевшая, что завела разговор о приснившемся, майтера Мята прикрыла слипающиеся глаза.

— Хотя бы догадку, генералиссима? Что у нас нынче?

— Наверное, иераксица или фельксица.

— Трупы, а? Стервятники?

— Нет. Только небесная твердь, здание Биржи и камни.

— Зеркала, обезьянки, олени? Карты, чайные чашки… э-э… шнурок? Какой-либо цветной шнурок? Домашняя птица… ничего подобного?

— Нет, Твое Высокопреосвященство. Ничего.

— Ну а пространство… э-э… простор? Небесная твердь, э? Она ведь не оставила тебя… мм… равнодушной?

— Я ее видела, Твое Высокопреосвященство. Осознавала. Правду сказать, она словно бы многое значила… только не могу сказать, что.

— О! Уже… э-э… прогресс! Да, явный прогресс. Случилось в действительности, стало быть? Здание рухнуло, а? Здание рухнуло. Ты спасена.

— Да, Твое Высокопреосвященство, а случилось это в самом начале сражения. То есть теперь-то понятно, что с этого все началось. В то время нам казалось, будто бьемся мы давным-давно, будто те, кто пошел в бой первыми, уже проделали большую часть дела…

Майтера Мята умолкла, задумалась.

— Однако мы всего-навсего уподобились ребятишкам, впервые пошедшим в палестру год назад. К началу следующего года такие ребятишки чувствуют себя «старичками», ветеранами, покровительствуют новичкам, наставляют их, тогда как сами, сказать по правде, едва успели начать учебу.

Ремора согласно хмыкнул.

— Да, я наблюдал нечто… мм… нечто схожее.

— Ну а теперь… то есть перед тем, как мы отправились в дом, откуда был спасен кальд… страсти несколько поулеглись. Четвертую мы зажали в угол, добивать ее с ходу никто не захотел. Мы чувствовали, что Беркут колеблется, а ты подтвердил это. Аюнтамьенто укрылся здесь, в подземельях, и те из нас, кто задумался об этом, сразу поняли, как трудно будет их отсюда выкурить. Оценив перспективы, мы осмелились понадеяться, что сможем найти другой путь… оттого я с тобой и пошла.

В ответ Ремора не проронил ни слова.

— Едва все стихло, к нам толпами повалили люди. Зачем? Чтоб, так сказать, известить нас, как храбро они дрались и сколько совершили подвигов. А я слушаю их и думаю: да кто ты такой? Отчего я раньше не замечала такого выдающегося бойца? Бизон – вот кто сделал все, и почти в каждый бой шел лично. Бизон, да еще, наверное, Шерсть. Шерсть тоже многое совершил, ни от чего не увиливал и… нет, не говорил всякий раз, как Бизон: дескать, сделаю, генералиссима, но, когда нас отбрасывали назад, я оглядывалась и видела, что один боец еще на позиции, еще отстреливается, пока остальные отступают, хотя до лягв – то есть до стражников, Твое Высокопреосвященство, до штурмовиков из городской стражи – уже рукой подать… и этим бойцом всякий раз оказывался он, Шерсть. Так вот, вспоминала я, что Шерсть погиб, и думала: а где-то сейчас те, кто мчался со мной в атаку? Где-то сейчас Калужница – та, что не пожалела для нас собственных лошадей, всего своего достояния? Надеюсь, она жива, Твое Высокопреосвященство, но отыскать ее мне так и не удалось – исчезла, как в воду канула, а эти, новые, рассказывают о небывалых подвигах, хотя я их даже не помню в лицо. Вот Сцинк… возглавил штурм Палатина, остался без обеих ног. Где он? Где тот великан с прорехами в зубах? Я ведь даже имени его сейчас не припоминаю, однако прекрасно помню, как глядела на его щербатый рот снизу вверх – он ведь, наверное, вдвое превосходил меня ростом – и все гадала, кто ж оказался таким здоровенным, чтоб дать ему по зубам, и чем бил, и что сталось с ним после!