Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 28 – Джин Родман Вулф

— Ладно. Может, пока раздумываешь, объяснишь мне, что твоему хефе занадобилось от Синели?

И тут талос выстрелил. За оглушительным грохотом тяжелой пушки (о ней Чистик даже не подозревал) немедля, без малейшего промежутка, последовал взрыв снаряда.

— Ты прав!

Поднявшись на ноги, Наковальня дрожащей рукой выдернул из кармана риз низку гагатовых молитвенных четок.

— Ты прав, ибо подвигнут напомнить мне о долге авгура самим Иераксом! Я… я иду.

Нечто твердое, угодившее в ухо талоса, взвизгнув, словно охваченный скорбью дух, заскакало от стены к стене коридора. Наблюдавший за боем, устроившись на гребне шлема машины, Орев с испуганным карканьем рухнул к Чистику на колени.

— Др-рака… др-рянь!

Но Чистик, словно не замечая птицы, изумленно глазел на Наковальню, пока тот, при помощи Ельца соскользнув вниз, не скрылся из виду. Коридор за спиной талоса тянулся вдаль, насколько хватало зрения, точно сужающийся, призрачно-зеленоватый, там и сям озаряемый огоньками круговорот. Вновь разглядев Наковальню, склонившегося над павшим солдатом, Чистик сплюнул.

— Надо же… кабы сам не увидел, вовек не подумал бы, что в нем соли хватит!

Ответ Ельца утонул в грохоте градом осыпавших талоса пуль. Талос злобно взревел; длинный язык синеватого пламени из его пасти озарил коридор, точно молния, а скорострелка поддержала огнемет долгим взрывным стаккато. Затем исполинская голова машины развернулась лицом назад, и тоненький, как карандаш, луч света из глаза машины нащупал черные ризы Наковальни.

— Вернись ко мне!

Ответа склонившегося над солдатом Наковальни Чистик расслышать не смог. Неизменно любопытный, Орев захлопал крыльями, спорхнул со спины талоса и полетел к ним. Талос остановился, сдал назад, протянул к Наковальне раздвижную руку.

На сей раз голос авгура зазвучал отчетливо, ясно:

— Я поднимусь назад только вместе с ним!

Талос задумался. Оглянувшись, Чистик окинул взглядом металлическую маску его лица.

— Может он говорить?!

— Надеюсь, в скором времени сможет. Я пытаюсь его починить.

Громадная ладонь опустилась к полу. Наковальня посторонился, чтоб не мешать талосу, и Орев, вскочив на большой палец, приосанился, поехал назад, к спине машины, весьма довольный собой.

— Еще жив?

Елец с сомнением крякнул.

Ладонь талоса скользнула вниз, и Орев вспорхнул на плечо Чистика.

— Птичка дома!

Разжав пальцы толщиною не меньше бедра солдата, талос с неожиданной, жутковатой осторожностью уложил его на спину, между рядами скоб-поручней.

— Еще жив? – брюзгливо повторил Орев.

Разумеется, с виду поверженный солдат живым не казался. Исцарапанные, потускневшие, изогнутые самым противоестественным образом, руки и ноги из крашеного металла лежали на спине талоса без движения, а металлическое лицо, чеканное воплощение героизма, исполнилось своеобразной грусти, свойственной всем сломанным вещам без исключения.

Обнаруживший, что черный, поблескивающий глаз Орева вопросительно взирает на него, Чистик только пожал плечами.

Едва над боком машины показалась голова Наковальни, талос вновь покатил вперед.

— Я собираюсь… словом, он еще не умер, – выдохнул щуплый, низкорослый авгур. – Смерть еще не настала.

Чистик схватил его за руку и втащил наверх.

— Я, понимаете, только начал читать литургию, и вижу… Как милостивы к нам порой боги! Заглянул в его рану – вон там, на груди, посреди нажимной пластины… а нас, знаете ли, в схолах учат чинить Священные Окна…