Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 197 – Джин Родман Вулф

— Не просто «совсем как», а именно эта самая, – поправила его майтера Мрамор, вскинув ладонь к плечу.

— Я и спрашиваю: что стряслось? Я же тогда не знал, что она моя мать. Думал, просто сибилла… приходит к нам время от времени. Мать ее чаем с печеньем поила…

— Или с сандвичами, – дополнила его рассказ майтера Мрамор. – С прекрасными, нужно заметить сандвичами, хотя я всякий раз сдерживалась, съедала не больше четвертинки. По осени – бекон, зимой – сыр, весной – маринованный налим с зеленым луком на тостах, а летом – творог с жерухой. Помнишь, Кровушка? Тебя ведь тоже без сандвича не оставляли.

— Бывало, мне за день ничего больше и не доставалось, – с горечью буркнул Кровь.

— Знаю, знаю. Потому никогда и не съедала больше четвертинки.

— А рука… неужто вправду та самая? – усомнился Кровь, с изрядным любопытством разглядывая ее ладонь.

— Да, Кровушка, та же самая. Самой менять кисть – дело вообще не из легких, поскольку работать приходится одной рукой вместо двух, а мне пришлось особенно тяжело из-за множества новых деталей… вернее, из-за того, что я вернула себе множество старых. Работали они куда лучше, потому я и решила с ними не расставаться, но к новой сборке привыкнуть еще не успела, и это весьма затруднило замену рук, а что поделаешь? Сжигать их – непростительное расточительство: прежние износились гораздо сильнее.

— Даже если и так, матерью я тебя звать не намерен.

Майтера Мрамор улыбнулась, как всегда, чуть наклонив приподнятую голову вправо.

— Уже назвал, Кровушка. Там, в зале. Мамой меня назвал… как же приятно было это слышать!

На это Кровь не ответил ни слова.

— Ты, помнится, собирался открыть окно, – напомнила ему майтера Мрамор. – Отчего же не открываешь?

Кровь, кивнув, поднял оконную раму.

— Вот потому я ваш мантейон и купил. Тебе об этом сказали? Теперь-то я – вовсе не сопливая, никому не нужная мелюзга. Теперь у меня и деньги есть, и влияние, и тут мне доносят: мамаша твоя, дескать, при смерти. Не видел я ее уже лет пятнадцать, а то и двадцать, но посоветовался с Мускусом, а он и говорит: гляди, другого шанса с ней поквитаться, скорее всего, не будет. С этим я согласился, и пошли мы вдвоем…

Майтера Мрамор подняла брови.

— Поквитаться, Кровушка?

— Неважно. Сидели мы с ней, а ей что-то понадобилось. Послал я Мускуса принести, сказал что-то, мамой ее назвал, а она говорит: Кровь, твоя матушка еще жива. Я, говорит, старалась быть тебе матерью, а о ней молчать поклялась. И ведь вправду не сказала больше ни слова… но я сам выяснил. Дознался, – подытожил Кровь, повернувшись спиной к окну и глядя майтере Мрамор в лицо.

— И выкупил наш мантейон, чтоб помучить меня?

— Ага. По налогам-то у вас задолженности просрочены, а я с Аюнтамьенто в близких… хотя об этом вам, надо думать, известно, иначе не заявились бы сюда со стрельбой.

— С тобой здесь, в доме, советники. Лори, Потто и Долгопят. Это одна из причин моего прихода.

Кровь покачал головой.

— Насчет Долгопята ошиблась. Кто тебе рассказал?

— Об этом я, как и твоя приемная мать, поклялась молчать.

— Один из моих людей? Из домашних кто-то?

— Мои уста запечатаны, Кровушка.

— Ладно, с этим, может, потом разберемся. Ну да, советников я у себя приютил. В который уж раз тут гостят. А когда дознался насчет тебя… если ты вправду та, за кого себя выдаешь… поговорил с Лори, чисто по-дружески, и он позволил мне выкупить ваш мантейон, уплатив недоимки. И знаешь, во что он мне обошелся? В двенадцать сотен. В тысячу двести карточек с мелочью. Думал, оставлю вас в неизвестности мучиться, поведу разговоры, будто снести там все собираюсь, и тут ко мне сюда ваш Шелк заявился. Сам великий кальд Шелк! Сейчас-то никто в это не поверит, но заявился, вот слово-лилия. Подломил мой дом, будто заправский вор… да он, видит Фэа, и есть вор, каких еще поискать!