Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 138 – Джин Родман Вулф

Отклика не последовало. Шумно переведя дух, Чистик на минутку сунул закоченевшие пальцы под мышки, а после принялся выжимать чулки.

— Однако сам ты, Чистик, мой ноктолат, бога в Окне никогда не видел?

Чистик помотал головой.

— Нет, о Грозный Тартар, чтоб ясно – не видел. Только Милостивую Киприду вроде как чуточку разглядел, и на том спасибо.

— Скромность тебе к лицу, Чистик.

— Благодарствую.

Забыв о мокром чулке в руках, Чистик надолго задумался о собственном характере и о прожитой жизни вообще.

— Правда, особого проку я с нее, о Грозный Тартар, не видал никогда. Наверное, не так уж ее во мне много, – нарушив молчание, признался он.

— Почему авгур видит лицо и слышит речения бога, Чистик? Потому, что никогда не знал Женщины. Сибилла также способна видеть и слышать бога лишь при условии, что никогда не знала Мужчины. Кроме того, нас могут видеть и слышать дети, не познавшие ни тех ни других. Таков закон, установленный моей матерью, такова назначенная ею цена дара, предложенного отцом. Да, ее закон не в каждом случае действует как задумано, но чаще всего действует. Действует.

— Ладно, – не зная, что тут еще сказать, откликнулся Чистик.

— Изначальные, бренные наши лица давно истлели и превратились в прах, а голоса, коими мы обладали, безмолвствуют вот уже тысячу лет. Ни один авгур, ни одна сибилла во всем Круговороте не видели и не слышали их никогда. Если ваши авгуры с сибиллами хоть что-либо видят, видят они лишь образ божества, пожелавшего им показаться, созданный его собственным воображением. Вот ты сказал, что едва не сумел разглядеть лик конкубины моего отца. Так вот, лицо, которое тебе едва не удалось разглядеть, есть всего-навсего ее образ, сотворенный ею самой, ее мысленные представления о собственной внешности. Уверен, лик этот был прекрасен: женщины более самовлюбленной я не встречал. То же самое с нашими голосами: для авгуров с сибиллами они звучат так, как представляем себе их звучание мы. Все ли ты понял в моих объяснениях, Чистик?

— Нет, о Грозный Тартар: я ведь тебя не вижу.

— Видишь ты, Чистик, ту часть меня, которую можно увидеть. Иными словами, ничто. Утробу матери я покинул слепым и посему не способен создать для тебя образ, доступный зрению. И показать тебе Священную Радугу – так выглядят мысли моих братьев до завершения образов – не смогу тоже, не говоря уж о хоть каком-либо лице, прекрасном или устрашающем. Сейчас ты видишь лицо, которое я представляю себе, размышляя над собственным видом. Иными словами, ничто. Когда же я удалюсь, ты снова увидишь упомянутую тобою серую рябь.

— Уж лучше бы ты, о Грозный Тартар, остался на время рядом. Если Шахин не собирается возвращаться, в твоей компании куда лучше, веселее, чем одному, – признался Чистик, невольно облизнув губы. – А я… хотя такое мне, наверное, говорить не по чину… но я не в обиду, нет!

— Говори, Чистик. Говори, мой ноктолат.

— Ну я, если сумею дотумкать, как тебе помочь, помогу обязательно.

На этот раз молчание тянулось так долго, что Чистик всерьез испугался: вдруг бог взял да ушел от него, вернулся к себе, в Майнфрейм? Женский голос вдали – и тот стих…

— Ты спрашивал, благодаря каким силам слышишь мои слова как слова, Чистик, мой ноктолат?

— Ага – облегченно вздохнув, подтвердил Чистик. – Кажется, спрашивал.