Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 136 – Джин Родман Вулф

(«Чистик? Чистик?» – донесся женский голос откуда-то издали.)

Вскоре стена коридора засветилась, хотя тьму ее свет не рассеивал: тьма попросту обрела странное сходство со светом – светом невиданным, небывалым, черным как смоль. Еще шаг, и носок башмака врезался в нечто твердое, но вытянутая вперед рука вновь не нащупала ничего.

— Чистик, мой ноктолат! Ты сбился с пути?

Мужской, звучный, обремененный печалью, незнакомый голос прозвучал совсем рядом, однако будто бы где-то вдали.

— Нет вроде… а ты кто такой?

— Куда ты направляешься, Чистик? Только правдиво, искренне.

— Шахина ищу.

Нового вопроса Чистик не дождался. Штуковина, о которую он запнулся, оказалась чуть выше коленей, сверху плоской, большой, твердой на ощупь. Усевшись на нее лицом к светящейся тьме, Чистик подтянул ноги кверху и расшнуровал башмаки.

— Шахин – это брательник мой, старший. Покойный. Сцепился с парочкой лягв, те его и прикончили. Только он мертвый-то мертвый, а здесь, внизу, сколько раз ко мне приходил, советы давал, объяснял всякое. Наверное, штука в том, что тут подземелья, а где ему, мертвому, еще жить, если не под землей?

— Но он оставил тебя.

— Ага, подевался куда-то. Он всякий раз так, если еще с кем-то заговоришь.

Стащив правый башмак, Чистик обнаружил, что ступня его холодней тела убитого Геладой Ельца.

— А «ноктолат»… это кто же такой?

— Тот, кто поклоняется мне по ночам, подобно тебе.

Чистик, вздрогнув от неожиданности, поднял взгляд.

— Так ты… бог?

— Я – Тартар, Чистик, бог тьмы. И много раз слышал, как ты взываешь ко мне – неизменно ночью.

Чистик начертал в воздухе символ сложения.

— И пришел сюда, в эту темень, поговорить со мной?

— Там, куда я прихожу, всегда темно. Я слеп, Чистик.

— Вправду? Не знал…

Черные бараны и агнцы, и серый баран в тот раз, когда патера Шелк благополучно добрался до дому, и еще как-то раз черный козел, а в самый первый раз – пара нетопырей, изловленных собственными руками, захваченных врасплох днем, на сумрачном, пыльном чердаке палестры и отнесенных патере Щуке… сколько даров поднес он этому слепому богу!

— Но ты же бог… Неужто не можешь взять да сделаться зрячим?

— Нет.

Казалось, это твердое, не оставлявшее никаких надежд «нет» заполнило коридор снизу доверху, задержалось в непроглядно-черной тьме на долгое-долгое время, хотя голос бога давным-давно отзвучал.

— Я, Чистик, бог поневоле. Единственный бог, не желающий быть таковым. Стать богом меня принудил отец. Если б я, будучи богом, смог исцелиться, пожалуй, послушался бы его с куда большей охотой.

— Помню, я просил матушку… то есть майтеру привести сюда, нам в попутчики, бога. Наверное, она-то тебя и привела?

— Нет, – повторил Тартар. – Нет, Чистик, я здесь бываю нередко. Вот это – наш древнейший алтарь.

— А я на него уселся? Счас, счас слезу!

(«Чистик? Чистик?» – снова окликнул его женский голос откуда-то издали.)

— Не стоит, сиди, сиди. Я также – скромный бог. Вполне возможно, единственный в своем роде.

— Но если он священный…

— На него много раз громоздили кучи дров и туши домашней скотины. Ты, Чистик, оскверняешь его ничуть не более всего этого. Когда сюда пришли первые люди, им показали, как надлежит нас чтить, но вскоре заставили все позабыть. Они и позабыли, однако после некоторые вспомнили об увиденном и, обнаружив на внутренней поверхности наши алтари, начали приносить нам жертвы, как научились от нас. Здесь.