Онлайн книга «Литания Длинного Солнца»
|
Вначале майтера Мрамор увидела буйство красок в Священном Окне. В следующий миг из Окна донеслась глухая, невнятная речь. Кто-то из богов заговорил… заговорил, совсем как Пас при патере Щуке! Пав на колени, майтера Мрамор невольно выпустила жертвенного голубя, которого удерживала в руках. Почуявшая волю птица вмиг взмыла к самому потолку, а затем, словно увлекаемая языками священного пламени, устремилась наружу сквозь божьи врата и исчезла из виду. Давненько не брившийся человек во втором ряду, увидев ее коленопреклоненной, тоже опустился на колени. Еще мгновение, и его примеру, подталкивая друг дружку локтями, дергая за юбки товарок, в растерянности замерших на скамьях, последовали девицы в роскошных, сверкающих блестками нарядах, пришедшие на похороны с Орхидеей. Когда же майтера Мрамор наконец подняла голову, дабы узреть последнее – вне всяких сомнений, последнее в ее жизни – коловращение цветных пятен, возвещающее о явлении божества, взору ее предстал патера Шелк, стоявший рядом, молитвенно воздев к Окну руки. — Вернись! – умолял Шелк хоровод пляшущих под раскаты нежного грома красок. – Вернись, вернись к нам! А вот майтера Мята разглядела лик богини и расслышала ее голос как нельзя лучше, причем даже ей, даже майтере Мяте, столь мало знавшей о мирской жизни, но сожалевшей, что знает о ней чересчур многое, сделалось ясно: то и другое далеко превосходит красотой и лицо, и голос любой смертной женщины. Вдобавок лицо и голос богини очень походили на ее собственные, причем сходство усиливалось, усиливалось на глазах, пока майтера Мята, уступив благочестию и избыточной скромности, не смежила веки. Поступок сей оказался величайшей жертвой за всю ее жизнь, хотя жертвоприношений ей довелось свершить тысячи, и самое меньшее пять из них по праву могли считаться весьма незаурядными. Последней из сибилл преклонила колени майтера Роза – нет, не от нехватки благоговения, но потому, что в преклонении колен играли немаловажную роль определенные части тела, данные ей от рождения, а ныне, по существу, отмершие, пусть даже продолжавшие действовать и обещавшие исправно служить еще годы и годы. Некогда Эхидна – и совершенно справедливо – покарала ее слепотой особого рода, лишив дара видеть богов, и посему она не увидела, не расслышала ничего, хотя в Священном Окне плясали, кружились, метались из стороны в сторону все краски Священной Радуги… лишь иногда отмечала, что басовитые, низкие ноты божественного гласа, невольно наводящие на мысли о виолончели, слагаются во что-то, отдаленно похожее на слово или фразу. Тем временем юный патера Шелк (беспечный во всем, а особенно когда дело касалось материй величайшей важности) обронил жертвенный нож, обагренный голубиной кровью, – тот самый нож, который майтера Роза чистила, смазывала, острила почти целый век. Вытянув руку, майтера Роза подобрала нож и внимательно осмотрела. По счастью, костяная рукоять не треснула, а клинок ничуть не испачкался от непродолжительного соприкосновения с полом, однако майтера Роза на всякий случай вытерла его рукавом. Машинально пробуя острие кончиком пальца, она продолжала напрягать слух и порой ее уши улавливали (или почти улавливали) краткие созвучия, аккорды, исполняемые оркестром, чрезмерно дивным для сего злосчастного круговорота – круговорота, который, подобно самой майтере Розе, износился, отжил свое, с лихвой исчерпал отпущенный срок, одряхлел от старости и, хоть уступает годами даже майтере Мрамор, куда ближе нее подошел к грани смерти. Виолончели из драгоценного древа Майнфрейма, алмазные флейты… Сама майтера, старая майтера Роза, уставшая настолько, что уже не знает, не чувствует устали, тоже когда-то играла на флейте, а о другой флейте, пережив кровавый позор, даже не помышляла. «Боль изъела ее, – подумалось майтере Розе, – истерзала до немоты, хотя в прошлом она так нежно, о, так нежно звучала по вечерам!» |