Книга Меч и Цитадель, страница 258 – Джин Родман Вулф

— Я ничего не знал о войне. А много ли знаешь о ней ты? Бывал ли ты хоть раз в настоящем бою?

Автарх, оглянувшись, сверкнул голубыми глазами:

— Бывал, и не раз – тысячу. Вот ты, по обычному счету, не один человек, а два. Как думаешь, сколькими людьми исчисляюсь я?

Ответил ему я лишь долгое, долгое время спустя.

Поначалу мне думалось, будто на свете нет и не может быть зрелища удивительнее, чем армия, исполинской гирляндой вытянувшаяся перед нами вдоль поверхности Урд, разноцветная, сверкающая оружием и доспехами, сопровождаемая анпиэлями, парящими над нею почти так же высоко, как и мы, кружащими, вьющимися в токах утренних ветров.

Однако спустя недолгое время передо мною предстало зрелище еще более удивительное. То была развернутая к северному горизонту армия асциан, водянисто-белая, тускло-черная, закостенелая, неподвижная в той же мере, в какой наша казалась зыбкой, текучей. Придвинувшись ближе к носу, я во все глаза уставился на нее.

— Могу показать их поближе, – сказал Автарх. – Однако ты не увидишь ничего, кроме человеческих лиц.

Очевидно, он вознамерился испытать меня, только я не мог понять как.

— И все же позволь взглянуть на них, – сказал я.

В строю скьявони, глядя на наши войска, идущие в бой, я был поражен откровенной хрупкостью, эфемерностью их масс: сорвавшись с места, кавалерия мчалась вперед, будто всесокрушающая волна… и откатывалась назад, подобно обычной воде, не способной удержать на поверхности хотя бы мышь, той самой прозрачной субстанции, которую без труда зачерпнет горстью любой ребенок. Даже пельтасты, ощетинившиеся копьями, укрывшиеся за стеной хрустальных щитов, выглядели не более грозно, чем игрушечные солдатики на столе.

Теперь я смог оценить в полной мере, сколь непоколебимо выглядят вражьи ряды – прямоугольники из сотен тысяч солдат плечом к плечу, с огромными, будто крепости, машинами посередине.

Но как только экран в самом центре приборной панели позволил мне заглянуть под забрала их шлемов, вся сила, вся непоколебимая твердость противника исчезла, растаяла, сменившись весьма жутким зрелищем. В рядах пехоты оказалось немало и стариков, и детей, и даже слабоумных. Лицо каждого как две капли воды походило на те, что мне довелось повидать накануне: те же ввалившиеся от голода щеки, тот же безумный, лихорадочный блеск в глазах…

Вспомнив солдата, вырвавшегося из каре и, погибая, швырнувшего в небо копье, я отвел взгляд от экрана и отвернулся прочь.

Автарх рассмеялся. На сей раз в его смехе не чувствовалось никакого веселья: звучал он бездушно, сухо, словно хлопанье флага, трепещущего на ветру.

— Видел, как кто-нибудь покончил с собой?

— Нет, – отвечал я.

— Твое счастье. Я, глядя на них, вижу подобное часто. Им разрешается брать в руки оружие только перед самым началом боя, вот многие и пользуются случаем. Копейщики обычно вгоняют древко оружия в рыхлую землю и выстрелом разносят себе головы. А однажды на моих глазах два мечника, мужчина с женщиной, сговорившись между собой, вонзили клинки друг другу в живот. Я видел, как они считали, рубя воздух левой ладонью: раз… два… три – и оба мертвы.

— Кто они таковы? – спросил я.

Автарх вновь оглянулся на меня, но истолковать его взгляда мне не удалось.

— Что ты сказал?