Книга Меч и Цитадель, страница 255 – Джин Родман Вулф

В последних его словах я почувствовал намек на меня, но что он имеет в виду, понять не сумел и спросил:

— А все эти «придворные дамы»… отчего ты не возьмешь в помощницы настоящих? Одна из них притворялась Теклой, а настоящая Текла сидела в темнице под нашей башней.

В ответ он поднял брови, словно я сказал нечто особо глупое (как, несомненно, и было на самом деле).

— Ну разумеется, оттого, что не могу доверять им. Подобные вещи надлежит держать в строгом секрете… Одни возможности для покушения чего стоят! Думаешь, низко кланяясь, улыбаясь, шепча на ухо невинные остроты пополам с непристойными предложеньицами, все эти раззолоченные особы, дочери древних родов, питают ко мне хоть какую-то преданность? Что ж, если так, вскоре сам убедишься, сколь глубоко заблуждаешься. Доверять при дворе можно считаным единицам, и экзультантов среди таковых не найдется ни одного.

— «Убедишься»? То есть предавать меня казни ты не намерен?

Чувствуя биение жилки на горле, я живо представил, как из нее фонтаном хлещет алая кровь.

— За то, что теперь ты посвящен в мою тайну? Нет. Как я уже говорил во время прошлой беседы, в комнате за картиной, для тебя у нас найдется иное, лучшее применение.

— За то, что я поклялся в верности Водалу.

Вот тут веселье взяло над ним верх. Запрокинув голову, мой собеседник захохотал, словно пухлый, не знающий горя ребенок, только что разгадавший загадку некоей хитрой головоломки.

Когда же хохот его наконец перешел в развеселое бульканье, он хлопнул в ладоши – с виду мягкие, нежные, однако хлопок вышел на удивление громким.

В шатер вошла пара странных созданий – женщин с кошачьими головами. Огромные, точно сливы, их глаза отстояли один от другого на целую пядь. Шли они на носках, как порой ходят танцовщицы, но куда грациознее любых танцовщиц, каких мне когда-либо доводилось видеть, и, судя по легкой походке, подобный шаг был свойственен им от природы. Вдобавок, назвав их тела женскими, я кое в чем ошибся: в их мягких коротких пальцах прятались кончики острых когтей. Заметив это, едва они принялись одевать меня, я в изумлении легонько сжал руку одной из них, как сжимал порой лапу дружески расположенной ко мне кошки. При виде обнажившихся когтей в глазах защипало от слез: формой они в точности повторяли Коготь, когда-то хранившийся внутри самоцвета, который я по невежеству долгое время называл Когтем Миротворца.

Увидев слезы на моих глазах, Автарх решил, что женщины-кошки сделали мне больно, и велел им уложить меня на ковры. Тут я вовсе почувствовал себя подобно младенцу, нежданно-негаданно навсегда разлученному с матерью.

— Мы не сделали ему больно, Легион, – возразила одна.

Подобного голоса я в жизни еще не слышал.

— Уложите его, я сказал!

— Они меня даже не оцарапали, сьер, – заверил его и я.

Поддерживаемый женщинами-кошками, я сумел встать и покинуть шатер. Снаружи нас встретило раннее утро: как раз в эту пору тени, завидев солнце, разбегаются прочь, а луч, разбудивший меня, несомненно, был первым предвестником нового дня. Свежесть утра наполнила грудь; жесткие травы, по которым мы шли, пятнали росой мои старые, истертые до рыжины сапоги; едва уловимый, словно свет меркнущих звезд, ветерок легонько ерошил волосы.

Шатер Автарха стоял на вершине холма. Вокруг во все стороны простирался основной бивак его армии, россыпи серых, черных, бурых, словно сухие листья, шатров поменьше, землянок, ходов в подземные укрытия. Из-под земли вереницами серебристых муравьев тянулись наружу солдаты.