Книга Волны и джунгли, страница 93 – Джин Родман Вулф

Ветер тоже принимал облик женщины. Порой становился женщиной наподобие генералиссимы Мяты, невысокой, с опрятным, чистым, открытым лицом, женщиной в развевающихся черных одеждах верхом на белом скакуне невиданных статей, поющей на скаку, слово пламя, увлекая за собой тысячу свирепых бойцов, скачущих либо волчьим наметом бегущих следом, паля и перезаряжая оружие без остановки, а останавливаясь лишь затем, чтоб принять смерть.

Порой же ветер оборачивался женщиной наподобие рослых гордых тривиганток, галопом мчащихся вдоль Солнечной улицы, подняв головы и склонив вперед пики; женщин, поющих своим чудесным коням, коням из тех, которых нужно лишь сдерживать и вовсе не требуется подгонять… а иногда – поющей женщиной вроде лежавшей рядом со мной, женщиной из моря, поющей, как ее Матерь, женщиной, которой никому не постичь до конца, с могучими серебристо-лазурными волнами в глазах.

Чем дольше я слушал ветер, тем сильней он казался мне этими женщинами, всеми тремя, не считая миллиона прочих, пришпориваемых – быстрее, еще быстрее! – рокочущим гласом Паса. Вдруг шлюп подо мною, подхваченный рукой великана, швырнуло вперед так далеко, с такой силой, что врезавшаяся в меня Взморник в страхе вцепилась в мою рубашку, а у румпеля жалобно взвизгнул Малыш. Выброшенный из-под фордека, я тут же промок до нитки. Непроглядную темень рассеивали лишь вспышки молний, легшему на борт шлюпу всерьез угрожала потеря мачты. Я бросился было рубить швартовы, пока лодку не утащило под воду, но обнаружил, что в этом нет надобности. Колья, вбитые мною в берег, вмиг выдернуло из мягкого дерна, и налетевшая буря погнала полузатопленный шлюп вперед, словно упущенный ребенком кораблик либо обломок плавника. В надежде выправить курс и держаться кормой к волнам я поднял штормовой стаксель, но стоило мне закрепить его, крохотный парус тут же сорвало и унесло прочь.

Писать в подробностях обо всем, что случилось той ночью, я не стану, поскольку большая часть описания окажется интересной одним только морякам, а их так далеко от моря, скорее всего, не сыщешь. Сооруженный мною плавучий якорь несколько ослабил пляску шлюпа на волнах, из дьявольской обернувшуюся всего лишь безумной, а после мы со Взморник отчерпывали, отчерпывали, отчерпывали воду со дна… казалось, руки вот-вот отвалятся, однако шлюп не затонул, и больше не черпал воды, и даже не потерял ни единой деревяшки. Ни одним творением собственных рук, даже мельницей, я не гордился сильнее!

Однако всякому, кто, возможно, прочтет мою повесть, мне хотелось бы рассказать вот что. Во вспышках молний, не один час освещавших все вокруг лихорадочными, прерывистыми, практически не угасавшими сполохами, я разглядел, как зеленая равнина расступается перед нами, разорванная надвое буйством волн, и, увидев ее поднятой кверху исполинским валом, а секунду спустя вновь рухнувшей в море, понял, что это такое.

В том месте, посреди моря, дно отстоит от поверхности отнюдь не на многие лиги: как подтвердила Взморник, до дна там не более двух-трех чейнов. Со дна тянутся кверху громадные растения (не знаю, как еще их назвать) – по природе своей не деревья, не трава и не папоротники, но нечто среднее между теми, другими и третьими. Их спутанные ветви, лежащие на поверхности, покрывает ровный слой живой зелени – по ней-то и бродили мы с Малышом. Возможно, она растет на колоссальных ветвях, как местные гаонские орхидеи на деревьях, а может, как те лианы, что душат, губят деревья, пожирающие друг дружку на Зеленом. Возможно, морские травы покрываются ею сами, как деревья на суше плодами с листвой. Сие мне неизвестно. Однако я точно знаю, что «зеленая равнина» устроена именно так, поскольку сам убедился в этом той ночью. Поскольку увидел с изнанки то самое, что раньше считал островами, сорванными с мест и, точно листья банана, унесенными волнами в морскую даль.