Книга Волны и джунгли, страница 90 – Джин Родман Вулф

— А ведь пела нам вовсе не ты, – заметил я. – Пела богиня. Поначалу я думал, что ты, но, послушав ее, узнал голос.

— Да. Чтоб я пришлась тебе по сердцу.

— Понимаю. И золото тоже. Ей очень хотелось найти для тебя новый дом. Матери все таковы.

Конечно, Взморник отрицательно покачала головой, однако я ни на минуту не усомнился, что в основном прав.

По-моему, точно так же вышло и в случае, описанном посланниками из Скани. Женщина, погибшая, когда их посадочная шлюпка покидала Круговорот, доводилась невесте родной, кровной матерью. Бедная женщина, называющая себя матерью невесты ныне, удочерила ее, или, по крайней мере, считала, будто удочерила, а когда та достигла зрелости, подыскала ей новый дом в особняке человека весьма состоятельного и высокопоставленного. Каждая говорила то, что полагала правдой, и, чтоб рассудить их спор, требовалось выяснить, какова в действительности степень означенного «удочерения». Имели ли место попытки письменно известить о нем представителей власти? Считают ли родные дети бедной женщины (если таковые имеются) невесту сестрой? Вошло ли у бедной женщины в привычку называть ее дочерью… и так далее и тому подобное.

Положение Взморник отличалось тем, что она считала морскую богиню матерью, причем, надо думать, в куда большей мере, чем богиня считала Взморник за дочь. Приняв золото, я принял и Взморник: то было ее приданое. Однако песнь богини являла собою не плату, но некоего рода чары (чары в самом широком смысле этого слова), призванные смягчить наши сердца и в следующий раз обеспечить Взморник более дружеский прием.

Много ли из сего вышло толку? По-моему, я с радостью принял бы Взморник и без этого, но… а принял бы? Я ведь вполне сознавал, что по меньшей мере в некотором смысле изменяю Крапиве, но как, как мне следовало поступить? Оставить увечную, одинокую девушку среди открытого моря саму по себе?

Той ночью ее мучил страх и боли в заживающей культе. Я обнял ее, она прижалась спиною к моей груди – так мы и скоротали ночь, время от времени на час-другой забываясь сном.

* * *

Пожалуй, я чересчур часто, прежде чем продолжить писать, лишь мельком гляжу на последнюю страницу и полагаю, будто продолжаю повествование с того самого места, где остановился накануне. Или – случается порой и такое – неделю тому назад. Сегодня я, читая все, что написал о Взморник, все сильней и сильней стыдился собственной бездарности. Вижу, придется мне начинать заново.

Взморник, как уже было сказано, дожидалась нас в шлюпе. В Вироне, еще мальчишкой, услышав от Синели, из ее собственных уст, как она расхаживала голой по подземельям, я тут же возмечтал взглянуть на нее в таком виде. Кажется, в написанной вместе с Крапивой книге мне удалось описать Синель – девицу рослую, мускулистую, широкоплечую, большегрудую, с тонкой, отчетливо выраженной талией и полными, округлыми бедрами – довольно красочно… а обнаженных женщин я к тому времени не видел еще никогда, даже Крапиву, только груди Крапивы, случалось, гладил.

Так вот, увидев Взморник на борту шлюпа, я будто бы снова стал тем же самым мальчишкой, трепещущим перед этаким дивом. Возможно, виной тому чары пения морской богини, хотя мне так не кажется. Если во всем этом и имелось некое волшебство, то заключалось оно в нежности, плавности очертаний тела Взморник, в ее лице, а главное, во взгляде. Женщина, она еще не знала, что стала женщиной, что оставила детство позади, взяв с собою все самые привлекательные его черты. Глядя на нее глазами того самого мальчишки, я отдал бы все – целый круговорот, лишь бы она меня полюбила, но знал, чувствовал: любви ее мне не видать.