Книга Волны и джунгли, страница 95 – Джин Родман Вулф

О богине, которую называла Матушкой, Взморник поначалу не вспоминала ни словом. Спустя почти неделю я невзначай упомянул в разговоре Синель, сказав, что о лодках она ровным счетом ничего не знала, но, одержимая Сциллой, прекрасно управлялась с лодкой Ельца. Немедля ухватившись за идею одержимости божеством, Взморник засыпала меня вопросами на сей счет, да такими, что ответы у меня нашлись далеко не на все. В конце концов я заявил, что это ей следовало бы просвещать меня в подобных вопросах, раз уж ее мать – богиня.

— Сама она богиней ни разу не называлась, – совершенно серьезно возразила Взморник.

— Однако ты наверняка это знаешь.

Взморник отрицательно покачала прелестной головкой.

— Она была мне матерью.

Тут я едва-едва не спросил, не требовались ли ее матери молитвы и жертвоприношения, но в последний миг удержался.

— Когда я жил в Круговороте, мы обычно приносили богам дары, – заговорил я, взявшись за дело с другого конца, – но вовсе не потому, что они требовали от нас чего-то подобного. Уж они-то были гораздо богаче нас, но дарили нам столькое… словом, мы сами чувствовали себя обязанными хоть чем-то да отдариться.

— О да, – с улыбкой откликнулась Взморник. – Я то и дело приносила Матушке всякую всячину. Ракушки, понимаешь… кучи ракушек, красивых камешков, порой – разноцветный песок. А она говорила, что лучший дар для нее – мое лицо.

— То есть она любила тебя…

В тот миг я уже далеко не впервые почувствовал, что многое знаю о любви: казалось, сердце плавится, тает в груди.

— Да, – согласилась Взморник. – Со мной она принимала вид женщины, обнимала меня, а я думала, будто она вправду эта самая женщина, упрашивала вернуть женщину… Тебе она тоже в виде женщины показалась, помнишь?

— Еще как, – подтвердил я. – Такое не забывается.

— Ну а когда я стала старше, она просто обволакивала, охватывала меня… приятно было, совсем как когда ты меня обнимаешь, но по-другому. А что просят у богов там, в Круговороте?

— Пропитание. Покой и мир. Порой – сына или дочь.

— А золото? Матушка сказала, оно тебе понравилось.

— И золото, – признал я. – Золота хочется всякому человеческому существу… всякому, кроме тебя. Поэтому золото – лучший друг для тех, у кого оно есть. И нередко приносит всевозможные блага, ничуточки не убывая.

— А мое золото принесло тебе что-нибудь?

— Пока нет, – с улыбкой ответил я.

— Древнее… помнишь, ты говорил, что старые вещи всегда… усталы?

— Старые люди, но не старинное золото, – уточнил я, вспомнив, как объяснял ей, что она гораздо моложе меня и что это будет значить, когда мы отыщем землю и хоть кого-нибудь из людей, кроме нас. – Золото старится не так, как мы, люди.

— Мое состарилось, и еще как. Больше не блестело, и крохотные водяные червячки выстроили на нем кучу домиков. Пришлось Матушке его песком отчищать, а я ей помогала.

— Должно быть, это золото хранилось у нее очень долгое время. Возможно, все то время, что ты прожила с ней.

(Если честно, мне думалось, что это золото хранилось у Матери гораздо дольше.)

— Можно, я снова на него погляжу?

Я, выставив перед ней ящичек, напомнил, что золотом она может распоряжаться как пожелает – оно ведь ее, не мое.

Взморник, выбрав браслетик попроще, узенький, совсем не тяжелый, подняла его кверху так, что он засверкал в лучах солнца.